— Как приедем во двор, слушай мою команду, — негромко, но так, чтобы каждое слово впечаталось в мозг, отчеканил я, перекрывая стук копыт. — Берешься за телегу. Клеенку — в печь. Парусину, которой кузов накрывали, снять и туда же, в огонь. Да и телегу бы по-хорошему сжечь.

Васян, до этого угрюмо погонявший мерина, резко обернулся. Его широкое, обветренное лицо исказила гримаса искренней, почти физической боли. Мои слова прозвучали как лютая ересь.

— Сень, ты ошалел вконец?! — возмущенно прохрипел он, едва не выронив вожжи. — Какая печь?! Парусина таких денег стоит, мы ж за нее полновесным рублем платили! А телегу жечь, это… Это…

Хозяйственная жаба Васяна взбунтовалась. Он просто не понимал, с чем мы только что играли в рулетку.

Я молча подался вперед. Моя рука скользнула к его шее, жестко сгребла грубый воротник, с силой притягивая здоровяка. Наши лица оказались в считаных дюймах друг от друга.

— Вась, ты смерти не боишься? — произнес я тихо, почти шепотом, от которого здоровяк мгновенно осекся и побледнел. — Мы возили не просто вещички. Если от этого сляжет хоть один пацан в приюте, заставлю тебя копать могилы. Своими руками.

Я чуть ослабил хватку, но взгляд не отвел.

Васян подобрался, хозяйственность в нем не унималась. Я же чертыхнулся и понял: придется идти на компромисс или ломать его.

— Ладно, тогда так. Телегу зальешь крутым солевым раствором, выдраишь жесткой щеткой до заноз. Потом возьмешь чистой водки и протрешь все от борта до борта, каждую щель зальешь. И только после этого — мылом и кипятком. Понял? Ты сделаешь все в точности так, как я сказал. До последней капли водки. Или я сам сожгу твою драгоценную телегу дотла, прямо посреди приюта. Усек?

В глазах гиганта промелькнул суеверный ужас. Он, тяжело сглотнув вставший в горле ком, мрачно кивнул.

— Усек, Сень... Сделаю, как велишь. Не пали телегу.

Я медленно разжал пальцы, отпуская его воротник, и откинулся назад на сиденье.

— Парусину снимешь, найдешь корыто и вымочишь в соляном растворе, а потом на холодок, чтобы промерзла, дальше стирка с мылом — и сделаешь все сам! Гони, у нас еще пациент не оприходован.

Знакомый двор приюта встретил нас утренней тишиной. Васян, не сбавляя хода, виртуозно заложил вираж и загнал подводу прямо в ворота сарая. Я спрыгнул на землю и с глухим стуком прикрыл ворота.

— Вытаскивай, — бросил я, забираясь в кузов.

Мы в четыре руки ухватились за края клеенчатого кокона и без церемоний сбросили его прямо на земляной пол. Тело гулко ухнуло. Я присел на корточки, выхватил из-за голенища нож с и безжалостно полоснул по суровым ниткам. Толстая ткань разошлась с противным треском. В нос снова ударил спертый, застоявшийся больничный дух.

Гришка лежал перед нами в каких-то невообразимо грязных, серых лохмотьях.

Васян брезгливо сморщился, замешкавшись. Я, коротко матюгнувшись сквозь зубы, сам пустил лезвие в ход. Нож с хрустом распарывал заскорузлую от крови и пота казенную ткань. Хладнокровно срезая с арестанта все до последней нитки, я старался не касаться кожи. Смердящую клеенку и больничное тряпье мы тут же сгребли сапогами в кучу, в самый угол сарая — на немедленное сожжение в печи.

Теперь перед нами лежал абсолютно голый, бледный как полотно мужик с уродливым швом на животе.

— Тащи воду. Из бани, — жестко приказал я здоровяку.

Через пару минут здоровяк вернулся, тяжело дыша, и с лязгом поставил на доски полное ведро, в котором плавал лед.

Я перехватил дужку и, не тратя времени на сантименты, с размаху окатил Рябого прямо через мешковину.

Вода с плеском ударила по телу, смывая невидимую заразу и больничную грязь. Здоровый человек от такого ледяного шока взвыл бы дурным голосом и забился в конвульсиях, пытаясь вдохнуть. Гришка дернулся, даже показалось, что пытается подняться, но тут же рухнул в лужу. Конская доза лауданума — это не шутка. Пульс на шее бился тяжело, редко, но упрямо. Жив, бродяга.

— Обтирай насухо и пакуй, — кивнул я Васяну.

Мы быстро, в четыре руки, растерли его чистыми тряпками, а затем плотно, как куколку, закатали в огромный кусок сухой, чистой мешковины. Васян сноровисто перетянул сверток пеньковыми веревками крест-накрест. Теперь Рябой выглядел как обычный бесформенный тюк.

— Взяли.

Подхватив тяжелый куль с двух сторон, мы выскользнули из сарая. Вышли нагло через калитку, лишь Ипатыч, который попался нам по пути, недовольно помотал головой, а там и в проулок занесли.

Дальше начался сущий ад. Узкая, крутая черная лестница жалобно скрипела под нашими шагами, угрожая проломиться. Обмякший Рябой, казалось, весил тонну, оттягивая руки. Мы, волокли это мертвое тело наверх, сбивая костяшки о холодные кирпичные стены.

Наконец массивный чердачный люк поддался нажиму плеча.

Быстро и бесшумно мы протащили тяжелый тюк в самый дальний, глухой угол под скосом крыши, куда не добивал тусклый свет из крошечного слухового окна.