– Сделать можно, – наконец вынес он вердикт. – Заказ и впрямь невелик. А что ж вы, сударь, на мелочь размениваетесь? Нынче в России дела покрупнее творятся. Вот, говорят, в Главном железнодорожном обществе власть меняется. Слыхали, поди? Французов-то турнули. Теперь наши, московские, к делу приступают. Вот где заказы будут, вот где деньжищи потекут!

Он посмотрел на меня с хитрым прищуром.

– Слышал, – кивнул я. – И более того, могу вам в этом деле посодействовать. Новое правление возглавит купец Кокорев, Василий Александрович. Человек дела и патриот. Он будет рад отдать подряд на рельсы не заграничным заводам, а уральским. Если, конечно, уральские заводы докажут, что способны выполнить заказ такого масштаба.

Глаза управляющего загорелись. Он увидел перед собой возможность, о которой не смел и мечтать.

– Да мы!.. Да мы горы свернем! – пророкотал он. – Только как же до этого Кокорева достучаться? Он в Москве, а мы здесь… Пока письмо дойдет, уж все поделят.

– Для этого, Аристарх Степанович, существует прогресс, – усмехнулся я. – В вашем городе имеется телеграф.

Через час мы уже стояли в тесной каморке на почтовой станции. Я продиктовал телеграфисту короткую, но емкую депешу для Кокорева, где изложил суть дела и рекомендовал Верх-Исетский завод как надежного подрядчика. Ответ пришел с поразительной скоростью. Кокорев, не теряя времени, телеграфировал технические условия на рельсы и предлагал немедленно начать подготовку к производству.

Я покинул контору, оставив Аристарха Степановича и его помощников в состоянии эйфории. Они смотрели на меня как на волшебника, спустившегося с небес. Они не знали моего настоящего имени, не знали, кто я. Но я только что, оставшись в тени, соединил промышленную мощь Урала с финансовой силой Москвы, создав еще один союз. Рекунов, бывший свидетелем всего этого, молчал, но я видел в его глазах новое, невольное уважение. Он начинал понимать, что сила моего оружия не только в револьвер.

Отдохнув как следует и перегрузив товар на сани, мы вновь отправились в путь.

После нескольких недель пути по бесконечному белому безмолвию Сибирского тракта наш санный обоз наконец втянулся в Тобольск. Древняя столица Сибири, раскинувшаяся под высоким холмом, встретила нас скрипом полозьев, лаем собак и густым дымом, столбами стоявшим над заснеженными крышами.

Для нашего каравана это была запланированная, долгожданная остановка. Люди устали, лошади выбились из сил. Я распорядился разместить всех на нескольких постоялых дворах, людям надо было отдохнуть, отогреться и пополнить припасы.

Но для меня это был не просто привал.

Не заезжая на постоялый двор, я вместе с Изей и Рекуновым велел нашему ямщику ехать по другому адресу, где должен был стоять новый приют. В моем дорожном саквояже рядом с револьвером лежал самый важный документ в моей жизни – официальная бумага о принятии меня в русское подданство и разрешение на усыновление. Я ехал за сыном.

Сердце стучало в груди так, что, казалось, его слышали все. Я то и дело касался внутреннего кармана сюртука, где лежали бумаги: мой пропуск в новую жизнь, в отцовство. Я представлял себе, как войду в приют, как увижу его, как впервые назову сыном.

– Курила, ты только не волнуйся, – бормотал Изя, видя мое состояние. – Сейчас приедем, заберем парня. Все будет хорошо. Таки я тебе говорю!

Рекунов, сидевший напротив, молчал, но даже его каменное лицо казалось чуть мягче обычного.

Наконец сани остановились на окраине города.

– Приехали, ваше благородие, – сказал ямщик, указывая кнутом. – Вот она, эта улица. Приют – он тут был.

Я выглянул из кибитки, ожидая увидеть старое казенное здание, возможно, обветшалое, но полное жизни. Но его не было.

Перед нами, на том месте, где, по всем картам и планам, должен был стоять новопостроенный приют, расстилался лишь большой, заснеженный пустырь.

Глава 5

Я смотрел на это пустое заснеженное место, а зубы начинали скрежетать.

– Курила, может, мы адресом ошиблись? – первым нарушил тишину Изя, и в его голосе звенела тревога. – Кучер, ты уверен, что это здесь?

– А как же не здесь, – пробасил ямщик, тоже с недоумением глядя на пустырь. – Вот она, Никольская улица. Тут завсегда приют был. А теперь… видать, снесли али сгорел.

– Блядь, – вырвалось у меня тихо, почти беззвучно.

Изя и Рекунов молчали, не решаясь меня беспокоить, чувствуя момент. Что они могли сказать? Что сделать?

И тут в памяти всплыло лицо. Доброе, морщинистое, полное мудрой печали. Прасковья Ильинична. Старая каторжанка, работница из тюремного острога. Женщина, которую я нанял приглядывать за моим сыном, моя единственная ниточка к нему в этом проклятом городе. Она. Если кто-то и мог знать, то это она.

– К тюремному острогу! – прохрипел я ямщику. – Живо!

Мы снова понеслись по скрипучему снегу. Но теперь я не чувствовал надежды. Я испытывал только первобытный, животный страх.