Прямо подо мной раздается чей-то тихий плач. Мне паршиво от того, что я сижу прямо на людях, но двинуться мне тупо некуда — палатку набили, сука, до отказа.

— Кому сказано, подъем! Живо.

Полог палатки распахивается, и внутрь вламывается здоровенный мужик. Каблук его перемазанного грязью черного ботинка с ходу впечатывается в тело какого-то несчастного, лежащего у самого входа, начисто выбивая воздух из его легких. Под одеялом отчетливо хрустят кости. Пронзительный, истошный плач мгновенно заполняет палатку, заражая остальных. Я подавляю дикое желание присоединиться к этому хору и силой беру нервы в кулак.

Если отец и вбил в меня что-то намертво, так это умение сохранять холодную голову.

— Заткнулись, вылупки! Все поднялись и на выход, живо, — от его резкого, утробного баса кости содрогаются изнутри.

В руке он держит штурмовую винтовку, небрежно покачивая ей, будто это не смертоносное оружие, а какая-то игрушка. Он задирает подбородок и сканирует копошащиеся тела холодными серыми глазами, словно выискивая кого-то конкретного. Из-за пояса мужчина достает черный кинжал и крепко сжимает его обтянутой плотной черной кожей ладонью.

Кончики пальцев начинает покалывать — у меня нет ни малейшего желания идти первым мимо этого гребаного амбала. Я всё еще кошусь на тело под его сапогом. Тот бедолага точно не в порядке.

Почувствовав на себе чужой взгляд, я вскидываю голову и сталкиваюсь глазами с солдатом. Он смотрит прямо сквозь меня. Кожа мгновенно становится липкой, покрываясь ледяным потом и мурашками. Меня еще никогда в жизни так не парализовало от страха. Солдат прищуривается, глядя на меня своими серыми, абсолютно неестественными глазами. Что с ним сделали? Где его гребаная душа?

Я скрежещу зубами от этой мысли, пока в перегруженный мозг закрадывается следующее подозрение: неужели нас всех пустят на эксперименты? Перекроят и сделают такими же, каким кажется этот ублюдок?

— Хм-м? И кто это у нас тут такой? — Он оскаливается в жуткой ухмылке. Морщинки у его глаз выдают ту больную радость, которую он испытывает, заприметив меня. — А ты у нас особенный, да, маленький вылупок?

Он шагает ко мне и мертвой хваткой вцепляется в мои черные волосы. Кожа на черепе взрывается болью, когда он резко дергает мою голову назад. Я тихо матерюсь сквозь зубы и хватаюсь обеими руками за его предплечье, чтобы просто удержаться на ногах и не рухнуть.

Мужчина шумно втягивает носом запах моих волос. Что за херня?!

— А-ах, — громко выдыхает он, и от его горячего дыхания меня, сука, тошнить начинает.

— О-отпусти меня, урод! — ору я, наотмашь въезжая ему локтем.

Он выпускает мои волосы и заваливается назад. Я на автопилоте отскакиваю, мгновенно вскидывая руки перед собой в защитную стойку. Сильно сомневаюсь, что смогу уложить дурилу таких габаритов, но если придется — я, блядь, сдохну в драке, но не сдамся без боя.

Я вытираю лицо испачканным рукавом и в упор смотрю на солдата. Позади меня раздается еще несколько испуганных вскриков и рыданий. Я изо всех сил стараюсь их игнорировать, но, сука, это чертовски тяжело — не позволить их панике пробраться мне под кожу.

Солдат приподнимается на локтях и выдает утробный, пробирающий до костей хохот, дико скалясь в мою сторону.

— Так и знал, что почуял здесь другую вонь. Хм-м… Интересно только, какого хера они засунули тебя сюда, к этим Таури… — бормочет он скорее сам себе, чем мне. — Короче, шевелите поршнями! — рявкает он снова, поднимаясь на ноги, и шагает к выходу из палатки, нетерпеливо махнув рукой.

— С ним всё в порядке? — тихо спрашивает одна из девчонок в палатке, указывая пальцем на парня, который лежит лицом в грязь у самого входа — того самого, на кого этот ублюдок только что бесцеремонно наступил.

Я всматриваюсь в неподвижное тело на полу. Никаких признаков жизни. Возможно, он уже мертв.

— Кому какая разница? — солдат лишь пожимает плечами. — Оглянись вокруг, дура. Кто не вывез — тот не вывез. — Я перевожу взгляд и замечаю других пленников, застывших на земле: их тела окоченели, а кожа потеряла здоровый цвет. — Всем заткнуться и на выход, строиться. Живо, вылупки! — Его ор эхом разносится по палатке, смешиваясь с морозным воздухом.

Он выходит первым, и остальные испуганной толпой устремляются за ним, выполняя приказ.

Стоит подошве последнего ботинка скрыться за пологом, как я бросаюсь к лежащему на земле парню. Опускаюсь рядом на корточки и заношу руку над грязным одеялом, прикрывающим его спину, на секунду замирая в нерешительности. Что я, блядь, делаю? Я не хочу смотреть на труп… Но вдруг он еще жив.

Я прикусываю губу и силой заставляю себя откинуть край одеяла, зажмурив один глаз на случай, если там окажется кровавое месиво. Рубашка у парня серая, и, к счастью, никаких багровых пятен на ней нет, как и торчащих костей. Я шумно выдыхаю с облегчением и накрываю его обратно.