Он не слышал собственного крика, но знал, что кричал, потому что по ночам Изабель в ужасе подрывалась вместе с ним. Она обнимала его, гладила его по волосам, целовала в виски, веки и губы. Тепло ее тела напоминало ему, что это всего лишь очередной сон, и сам он все еще жив. Изабель клялась, что все уже в прошлом и в случившемся в Конгрессе нет его вины. Но в этот раз кошмары не спешили отступать. Чудовищные воспоминания преследовали его даже днем.

Кристиану казалось, он слышал голоса погибших в шуме ветра, видел их бесцветные, перекошенные лица и чувствовал ледяное дыхание смерти, пробирающееся холодом по спине. Его преследовала острая потребность что-то сделать. Вина, бремя ответственности и страх перед неизвестным разъедали его изнутри, и потому, получив сообщение от Марии Эйлер и Андрея Деванширского, он вдруг почувствовал призрачное облегчение. Они просили прибыть на Кальсион его и Изабель, чтобы продумать план дальнейших действий, и Кристиан согласился немедля, даже несмотря на то, что дом Нейка Брея был последним местом, куда бы он отправился при любых других обстоятельствах.

В глубине души он боялся, что не сможет ступить на Кальсион, не сровняв резиденцию Брея с землей. Но, прибыв на место, к собственному удивлению не почувствовал прежней ненависти. Дом Нейка Брея, как и сам Кальсион, не вызвал у него неприязни, хоть Кристиан не находил в нем ни капли сходства с залами Данлийской резиденции. Все помещения, которые он миновал по пути, были просторными и темными – пол был отделан черным камнем, графитово-серые стены украшали бронзовые барельефы, сверкающие в туском свете, что пробивался сквозь узкие просветы окон. Мебель во всех комнатах была преимущественно старая, но явно очень дорогая и подобранная со вкусом. Широкие окна большинства помещений выходили на океан, но были завешаны плотными шторами, за исключением, конечно, гостиной. Тут их предусмотрительно собрали в углах комнаты, и рассеянный свет блуждал по стенам, полу и потолку.

Мария и Андрей уже ожидали внутри. С ними были Алик и Муна Хейзеры, а также Питер Адлерберг, чьи раздраженные вопли Кристиан услышал, еще будучи в холле.

То, как резко переменились отношения Марии с Андреем Деванширским, Кристиан тоже заметил сразу – еще пару дней назад во время визита в его Данлийскую систему они едва смотрели друг на друга, а сейчас, казалось, им двоим стоило неимоверных усилий даже просто сохранять дистанцию. Он уловил, как во время перепалок с Питером Адлербергом Андрей между прочим нашел руку Марии. Кристиан бросил в сторону Эйлер многозначительный взгляд, но даже не успел расшифровать выражения ее лица перед тем, как все вдруг смолкли и на пороге показались Лукас и Корнелия Нозерфилды.

И тогда Кристиан осознал, что намерения Эйлер не просто безумны, но еще и опасны. Для того чтобы добраться до Вениамина Нозерфилда, она собиралась использовать членов его семьи, а доверять им для Кристиана было равнозначно самоубийству. Поэтому ни капли не удивился, когда Мария подошла к Нозерфилдам, намереваясь считать их воспоминания. Корнелия смотрела на Марию так, будто собиралась вспороть ей горло при одном только приближении, но Лукас усмиряющие дотронулся до ее плеча.

– Мы знали, что так будет, Кори, – сказал он. – Это лучше, чем если Конгресс завтра же отправит нас на Бастефорскую площадь.

Он отодвинул бокал с виски, от которого не отрывался последние полчаса, снял свой кулон, напоминающий тот, что виднелся на шее у Марии, и с готовностью кивнул.

В полной тишине Мария просматривала его воспоминания около получаса, но, когда она закончила и перешла к Корнелии, Кристиану показалась, что минула целая вечность. С мисс Нозерфилд все прошло куда быстрее.

– Все чисто, – наконец обессиленно заключила Мария, – я не нашла никакой связи с Вениамином. Последний раз они оба видели его двадцать лет назад. Они говорят правду.

Андрей попросил Лукаса рассказать все, что ему известно о «Новом свете» и Вениамине.

Лукас говорил сухо и медленно, тщательно подбирая слова и время от времени бросая короткие взгляды в сторону сестры. Сама же Корнелия за все время не проронила ни слова. Она сидела ровно, как застывшая статуя. В закрытом черном платье со стоячим воротом, достающим до самого подбородка, с собранными в высокую прическу светлыми волосами и холодным отчуждением на лице, она вдруг напомнила Кристиану его мать. Длинная шуршащая юбка, пряди, заколотые на затылке так туго, что казалось, будто и так высокий лоб еще больше натянули на череп, сжатые в узкую полоску алые губы, маска ледяной невозмутимости – в день похорон Александра Диспенсера Джорджианна выглядела так же. Кристиану стало не по себе от одной этой мысли.

– И? – с нескрываемым раздражением уточнил Питер, когда Лукас наконец смолк. – Это все?