Золотистый, огромный лабрадор протиснулся между её ног и ткнулся холодным носом мне в колено. Хвост-пропеллер колотил по косяку двери.

— Привет, бродяга, — я присел на корточки, запуская пальцы в густую шерсть за ушами.

И мир выключили.

Щелк.

Интерфейс замолчал. Исчезла серая муть соседской депрессии, пропал ржавый звон чужого раздражения. Наступила блаженная, ватная тишина. Как будто ты вышел из цеха, где работают штамповочные прессы, в звукоизолированную комнату.

От Барона исходило тепло.

— Как же я рад тебя видеть, — тихо сказал я.

— Опять не спал? — голос Тамары Ильиничны прозвучал мягко, с нотками материнской заботы. — Вижу же. Глаза красные, лицо серое.

— Работа, Тамара Ильинична. Заказов много.

— Работа… Всех денег не заработаешь, Гена. Себя беречь надо.

Она исчезла в глубине квартиры и вернулась через минуту с тарелкой, накрытой салфеткой.

— На вот, возьми. Блинчики. Только что напекла. Ты поешь нормально, а то, небось, опять своими бутербродами давишься.

Я взял тарелку, уже не протестуя. Она была горячей.

— Спасибо, — просипел я. Горло перехватило.

— Иди, Гена, иди, а мы с Бароном прогуляемся. Как раз до соседки дойду — она махнула рукой. — Поспи хоть часок. Барон, скажи ему!

Пес гавкнул, подтверждая приказ. В мире, где меня убили, где у меня отобрали имя и деньги, где за мной охотятся акулы бизнеса, а в голове звучит радиостанция чужих проблем, эти блинчики от чужой бабушки были чем-то большим, чем просто еда.

***

На разведку я поехал днём, выбрав самое банальное прикрытие — обычный заказ в столицу.

Москва встретила привычной пробкой на Варшаварке. Я полз в потоке, пытаясь отстраниться от чужих эмоций. Моей целью был не пассажир, зевающий на заднем сиденье, а площадь трех вокзалов. Архитектурный узел, где романтика поездов разбивалась о суровую реальность бомжей, полиции и бесконечного людского потока.

Высадив клиента у универмага «Московский», я сделал круг почета.

«Шкода» медленно плыла вдоль здания Ярославского вокзала. Я не смотрел на дорогу — мои руки помнили габариты. Я смотрел на входные группы.

Раз. Камера-сфера над центральным входом. Поворотная, хороший радиус обзора, но есть слепая зона прямо под козырьком, если прижаться к колонне.

Два, три, четыре. Стационарные «глазки» по периметру рамок металлоискателей. Эти пишут поток в лицо. Здесь придется опустить козырек кепки и, возможно, «случайно» кашлянуть в кулак, прикрывая подбородок.

Я притормозил якобы пропуская пешеходов, а сам смотрел на охрану. Двое у рамок. Скучающие, с лицами людей, которые ненавидят свою зарплату, начальство и весь этот бесконечный конвейер пассажиров. У одного расстегнут воротник, второй залипает в телефоне.

Отлично. Человеческий фактор — мой лучший союзник.

Я проехал чуть дальше. Боковой выход к платформам пригородных электричек. Там поток гуще, люди спешат на дачи и работу в область. Идеальное место чтоб раствориться.

Внутри зала, судя по памяти Гены (он как-то встречал тут тещу), камеры висят по углам. Одна «смотрит» прямо на ряды автоматических ячеек хранения. Это проблема. Но решаемая. Если подойти сбоку, якобы изучая расписание, а потом резко нырнуть в слепую зону соседнего ряда…

В голове щелкал секундомер.

Вход — две минуты, включая досмотр (если зазвенит ключами). Проход к ячейкам — полторы минуты. Ввод кода, изъятие, проверка содержимого (секундный взгляд) — тридцать секунд. Отход к боковому выходу — две минуты. Спуск в метро «Комсомольская» — ещё пара минут.

Семь-десять минут.

Максимум десять минут, чтобы превратить нищего таксиста в обладателя состояния, способного открыть любые двери. Или чтобы окончательно спалиться и загреметь под фанфары службы безопасности Каспаряна или ментовку.

Я проехал площадь насквозь, фиксируя пути отхода. Метро — самый надежный вариант. В подземке в час пик система распознавания лиц захлебывается от количества биометрии.

— Нормально, — пробормотал я, выруливая на Садовое. — Рабочий вариант.

Глава 3

На обратный путь агрегатор подкинул мне пассажира с Новослободской.

Мужчина лет сорока. Костюм дорогой, шерстяной, но сейчас он выглядел так, словно его жевала корова, а потом выплюнула за ненадобностью. Галстук-удавка съехал набок, верхняя пуговица рубашки вырвана «с мясом», открывая беззащитную, бледную шею офисного сидельца. В руках он сжимал картонную коробку с канцелярским хламом и фикус в горшке, который уныло свесил единственный желтый лист, словно попал под сокращение.

Он рухнул на переднее сиденье, прижимая коробку к животу, как спасательный круг, и уставился в одну точку на торпеде.

Мы тронулись.

Интерфейс даже не напрягся. От пассажира фонило так, что у меня заложило уши, будто мы резко пошли на снижение. Густая, липкая и тошнотворная смесь.

СТЫД. Грязно-бурый и удушливый, как дым от сырой листвы.

ПОДАВЛЕННЫЙ ГНЕВ. Красные искры, тлеющие под пеплом апатии.

И огромная, свинцовая ТРЕВОГА.