— Твоя комната здесь, — сказал Ибан.

Я не смотрела на него, пока шла к решетке, увитой плющом.

— Через несколько минут она все еще будет там, — сказала я.

Даже сама шпалера старела, была неухоженной и запущенной. Я подумала, не связано ли это с закрытием школы, не перестали ли они ухаживать за территорией за пятьдесят лет, прошедших с тех пор, как ученики ходили по этим коридорам.

Я протянула руку вверх и провела пальцем по одному засохшему, мертвому листу плюща. Он рассыпался на кусочки, сорвался с лианы и упал на землю у моих ног. Я наморщила лоб, глядя, как лоза качается в мою сторону, словно изголодавшись по жизни. Я позволила ей обвиться вокруг моего пальца, сжимая так, словно она могла выпить мою магию до дна.

— Когда в последний раз кто-то делал подношение? — спросила я, просунув палец сквозь лозу, когда опустилась перед ним на колени. Я коснулась руками сухой, неплодородной земли, наблюдая, как она просеивается сквозь мои пальцы. Почва Новой Англии была плодородной, она способствовала росту и поддержанию жизни.

Это было неестественно.

— Подношения запрещены Ковеном, — ответил Ибан, скрестив руки на груди, пока я стояла.

Я уставилась на него, мой рот открывался и закрывался, я качала головой в недоумении.

— Запрещены, — повторила я, торопливыми движениями стягивая с себя свитер.

Под ним оказались голые руки, хрустящий воздух холодил кожу. Ибан провел мускулистой рукой по своим ухоженным и уложенным песочно-каштановым волосам, его челюсть сжалась под короткой бородой, обрамляющей овальное лицо. Он впился зубами в нижнюю губу, а его зеленые глаза расширились и уставились на татуировки, покрывавшие мое правое предплечье. Черный контур цветов с нежным белым оттенком внутри доходил до локтя, где оставался промежуток, а затем цветок георгина покрывал плечо и бицепс, изгибаясь к шее и спускаясь под ткань майки, чтобы прикрыть боковую часть груди.

Я протянула вверх голые руки, прикоснулась ими к хрупким лианам, жаждущим пополнения. Дело было не в том, что для поддержания жизни им требовалась магия. А в том, что они должны были получить обратно часть того, что у них было отнято.

Лианы обвились вокруг моих пальцев, со скрипом раздвигаясь и охватывая руки. В этом движении чувствовалась осторожность, которая ужасала меня, как будто само растение было поражено тем, что кто-то может хотеть отдавать, а не брать.

— Accipere, — пробормотала я, сильнее сжимая руку и побуждая лианы брать то, что им нужно.

Они медленно потянулись вверх по моим рукам, обвивая кожу и обвиваясь вокруг татуировки цветов. Дойдя до локтя, они остановились, переключив свою энергию с распространения на сжатие.

Я вздохнула, когда они больно сжались, и кожа в местах прикосновения лоз вздулась.

— Уиллоу, — сказал Ибан, шагнув ко мне.

— Не надо, — сказала я, когда лианы слегка втянулись.

Он не трогал меня, пока я закрывала глаза. В местах прикосновения растений кожа лопалась, по краям просачивалась кровь, когда крошечные колючки вонзались в меня. В тот момент, когда лианы втянули кровь, воздух наполнился привкусом магии. Он был металлическим и землистым, с запахом цветов и хвои. Лианы содрогались от каждого глотка, от каждого рывка, питаясь тем, в чем им было отказано.

То, что изначально принадлежало им.

— Магия крови запрещена. Если Ковенант узнает, чем ты занимаешься… — запротестовал Ибан.

Мои глаза распахнулись.

— Что они собираются делать? Изгонят меня? — спросила я с резким смешком.

Все мы знали, что я добровольно уйду, если мне будет предоставлен выбор, но этот выбор был отнят у меня еще до моего рождения. У моего рождения, у моего существования была только одна цель.

Ковенант был слишком глуп, чтобы распознать гадюку, подстерегающую в цветах и готовую нанести удар при первой же возможности.

Я упала на колени, наблюдая, как растения продолжают пить, забирая лишь достаточное количество крови, чтобы нести магию, в которой они так отчаянно нуждались. Мое подношение не осталось незамеченным. Сухие листья, покрывавшие лозы, вновь ожили. Зеленый цвет вырвался из лозы в том месте, где она коснулась меня, и волной распространился вверх от локтей к рукам. Она продолжала двигаться к шпалере, и жизнь начиналась заново, пока деревянная опора за ней не скрылась под пышной зеленью растения.

Я свесила голову вперед, когда наступило изнеможение, но была полна решимости отдать растению все, что ему было нужно. Хватка ослабла, как будто растение поняло, что осмелилось взять слишком много, что если оно подвергнет меня риску, то, возможно, никогда больше не получит нового подношения. Когда растение отпустило меня, один листик прошелся по моей щеке, и я прильнула к нему.

В ответ на мягкую и едва уловимую благодарность.

Лоза мягко скользнула по моей коже, оставив отчетливые кровавые рубцы, и вернулась на шпалеру, которую называла своим домом.