«Он что, правда решил, будто я стою и сравниваю себя с женщинами юкаку?.. Неужели он считает меня такой жалкой?»

Странник только-только закончил демонстрировать страже на крепостной стене свой обманчиво пустой короб, в который прежде пришлось спрятать Кусанаги-но цуруги, дабы избежать изъятия меча, и теперь стоял рядом, касаясь Кёко плечом. Ей тоже пришлось пройти досмотр и даже показать фамильную металлическую печать, чтобы снять с себя все подозрения, мол, свободная женщина – и в Симабаре! То был мир цветов, но срывать их могли исключительно мужчины – без весомой причины женщины сюда не допускались.

Благо вскоре ворота Омон остались позади вместе с прокатом тростниковых шляп амигаса для тех, кто берёг свою репутацию и предпочитал оставаться анонимным, спрятав лицо под низкими полями. Странник с Кёко влились в людской поток, среди которого узнавались как обычные ремесленники с торговцами, так и самураи – и поодиночке, и в качестве сопровождения для знатных молодых особ с горячей кровью. Кёко краем глаза наблюдала, как прыткие камуро в белых одеяниях останавливаются на порогах заведений, кланяются, пропуская первыми господ, а затем встряхивают фонарями, чтобы затушить фитили, и ныряют следом.

– Нам туда.

Кёко послушалась, повернула за Странником. Паланкины в юкаку были под запретом, и без них улица ощущалась просторной, несмотря на количество людей. Странник держался степенно, и хотя Кёко не всегда понимала, что у него на уме, сейчас же угадывала безошибочно: ему тут не нравится. Не по себе, как зверю в клетке. Быть может, из-за рва, через который без лодок иль моста не перебраться, из-за чего они здесь в ловушке; а быть может, из-за обилия украшений, от которых в глазах рябило. Если Кёко была очарована – непроизвольно, конечно, и только первые полчаса, потому что яркие краски всегда захватывают тех, кто их никогда не видел, – то он же едва сдерживался, чтобы не кривиться.

Очень быстро, впрочем, стала кривиться сама Кёко: обилие мужчин вокруг и полное отсутствие женщин, кроме тех, что принадлежали кварталу, заставляло всех коситься на неё. Кёко ненавязчиво скинула с одного плеча накидку, обнажая жёлтый цвет кимоно, а на середине улицы взяла Странника под локоть. Он ничего не сказал, но зашагал живее, разделяя её растущую усталость и желание скрыться. Кёко почти жалела, что всё это затеяла, уговорила Странника прийти сюда после того, как их помощь оказалась не нужна зеркальных дел мастеру – тому, оказывается, уже повстречался и помог другой оммёдзи.

«Надо было просто ко второму заказчику, торговцу сладостями у Сада камней, забежать и покинуть Киото…»

Бордели ничем в своём внешнем виде и архитектуре не выдавали, что они бордели. Разве что самые дешёвые и непристойные из них сохранили невысокие деревянные клетки на внутренних переулках, в которых ютились коси, выставляя себя напоказ. Кёко даже не сразу поняла, что то действительно женщины, а не собаки, и в отвращении отвернулась. Они со Странником спешно их миновали и вскоре оказались среди домов приличных, ничем не отличимых от изысканных чайных. На крыльце одного такого – трёхэтажного здания с волнистой кровлей, похожей на попугаичьи перья, – они и углядели наружный фонарь с нужными иероглифами, раскачивающийся от стылого ветра.

«Бэнтэн».

Маленькая камуро в белых одеяниях с сизыми, как крыло зимородка, глазами уже ждала их там.

Прошло совсем немного лет с тех пор, как Кёко сама была ребёнком, поэтому она безошибочно узнала выражение детского восторга и облегчения, с которыми камуро, поклонившись им, отворила дверь, неся на сгибе локтя ещё один фонарь. С такой же прытью Кёко раньше встречала дедушкиных клиентов и провожала их до террасы под деревом хакуро. Однако, в отличие от Кёко, которая уже в детстве была болтливой и озорной, эта камуро не проронила ни слова, даже когда они поздоровались первыми. Она сопроводила их со Странником в полной тишине наверх, минуя оживлённые и завешанные бархатными шторами залы с работницами и гостями. На ступеньках Кёко запуталась в полупрозрачных занавесках и едва не упала, а на втором этаже тихонько чихнула в рукав от запаха масел и тлеющих по углам благовоний. Обычно столько мирры раскуривали либо в храмах, чтобы отпугнуть зло, либо в больницах, чтобы отвадить болезнь. Что именно пытались выгнать из дома удовольствий, Кёко не знала, но догадывалась.

– Я же говорила! – прошептала она в острое и топорщащееся ухо Странника, шествующего немного впереди. – Нас с тобой ждали. Это точно он! Здесь…

– …мононоке, – закончил он и даже не обернулся. – Наверх только не смотри. Призови Аояги и вели прикрывать наши спины.