«Вроде нет», – решила она, сложив руки на груди и немного поразмыслив, на что Странник многозначительно приподнял бровь, наверное, даже не ведая, что в её голове в этот момент творится и как внутри всё дёргается и скручивается от одного лишь «А если всё-таки…».

– Я бывал там пару раз, – ответил наконец-то Странник, оставив её с широко раскрытыми глазами, пока он не добавил: – Изгонял мононоке.

– А, – выдохнула Кёко, прикрыв глаза. – Тогда ладно.

– А ты что подумала?

– Да так…

И она поспешно отвернулась, вновь забормотав о горячей ванне.

– Нет. – В конце концов Кёко не вынесла, опять остановилась и, уже держа в руках юкату, решительно посмотрела на Странника. Он даже в кисэру свою крепче вцепился, наверное, решил, что Кёко сейчас отнимать её кинется. – Это письмо правда похоже на зов о помощи! И я уверена, что это он и есть. Его нам доставила камуро, а не юдзё, верно? Прямо в руки, не просто уронила! Она выглядела так, будто целенаправленно искала оммёдзи. Наш номер в гостинице всё равно до завтра оплачен, и Мио надо подлечиться, отдохнуть. Да и Фусими Инари, где зеркальных дел мастер ждёт, в той же стороне… Так почему бы по пути в Симабару не заглянуть? Хоть одним глазком! Представь, если там и вправду мононоке. Кучу времени и сил на поиск следующего сэкономим! Вот тебе и второй по величине город после столицы – столько расследований зараз!

– Ладно, ладно, настырная ты госпожа. Попытаюсь разузнать, – сдался Странник, и Кёко так восторжествовала, так обрадовалась, что чуть столик не перевернула, подползя к нему на коленях поближе и вовсю кланяясь. – Хватит, хватит! Я ничего тебе не обещаю! Сначала газеты и сплетни внимательно изучим, выясним, правда ли не первая то смерть, и если заметим след… Твоя взяла. Пойдём.

II

Едва перейдя через ров и ворота Симабары, Кёко мгновенно поняла, почему этот район прозвали ханамати – миром цветов и ив.

Хотелось бы ей по-прежнему верить, что это из-за дивной и пёстрой вейгеловой изгороди, какую высадили вдоль рва, отрезая район от остальной части города, как нечто тайное и запретное. Или из-за настоящих плакучих ив, склонивших облезшие по зиме ветви на бумажные зонтики, под которыми гуляли женщины. Нет, именно последние – женщины – и делали Симабару ханамати. Вдоль центральной улицы от киноварных домов, неуместно похожих на храмы, и до главных ворот Омон, за которые им было запрещено выходить, они украшали этот квартал и покорялись ему.

Ибо прекрасные цветы всегда заложники своего сада.

При виде них, этих женщин, возникало странное чувство, будто ты действительно в ухоженной богатой оранжерее и в то же время на рынке. Они расхаживали туда-сюда не как торговцы, а как товар. Товару же положено быть ярким и блестящим. Заколки из черепашьих панцирей и кораллов образовывали вокруг голов светящийся ореол, отражая свет развешанных вдоль улиц красных фонарей. Бархатные подолы кимоно с вышитыми на них волнами мерцали, облепленные снегом. Рукава у всех длинные, неподобранные, какие носят дамы незамужние, коим не надобно вести домашнее хозяйство; а банты оби мало того, что огромные и роскошные, из парчи или атласа, так и повязаны спереди, прямо на животе – подчеркнуть то, что хозяйки их о тяжелом труде и не слышали. Потому ручки у всех белые, чистые, в оби их и прячут, греют и тем самым становятся ещё больше на гладкие резные статуэтки похожими – загляденье!

Повстречай их Кёко где-нибудь в Саге или же в Камиуре, она бы и не отличила их от обычных избалованных аристократок (раньше, в эпоху Хэйан, банты спереди и у них были в моде). Но было достаточно посмотреть на их ноги, чтобы понять, кто есть кто: все юдзё – босые в зимнюю стужу, даже без носочков под гэта. И всё же вышагивали они гордо, будто совсем не мёрзли и пальцы их не синели от холода. Впереди девочки-служки бежали. Каждая несла перед собой бумажный фонарь с иероглифом-именем заведения, откуда служка пришла со своей госпожой и куда они обязаны до часа ночи вернуться.

Клиенты-мужчины при виде парадов, которые юдзё по традиции устраивали вдоль улиц по вечерам, застывали с раскрытыми ртами, а случайные гостьи, такие как Кёко, передёргивали плечами от ужаса. Только женщина могла понять, каково здесь другой женщине и что очарование и гордость их вымученные – лишь стремление превзойти других, чтобы выжить.

– Это всё наряды, – обронил вдруг Странник ни с того ни с сего, и у Кёко мурашки по спине побежали от испуга, настолько она засмотрелась на парад, что напрочь о нём забыла.

– О чём ты?

– О красоте здешних женщин. Большинство оказываются в юкаку потому, что их продали сюда собственные семьи, или же потому, что они были украдены в детстве. Всех ждёт смерть или от неправильного аборта, или от грязной болезни, если они не найдут способ выкупить себя. Такая судьба – сама по себе уродство, какая тут может быть красота? Оденься ты так же, но останься при этом свободной, то затмила бы их.

Кёко сомневалась, был ли то комплимент, а не обычный обмен знаниями, который Странник, как учитель, старался проводить регулярно. Но у неё всё равно загорелись уши, хотя и думала она тогда о другом.