— Меня мучает чувство вины из-за Вайолет.

— Ты говорил с ней?

— Черт возьми, нет.

— Почему нет?

Я недоверчиво смотрю на него.

— С чего бы это? Ты тоже был там. Ты точно видел, что я сделал. И фотографии.

— Да. — Люк опускает взгляд, водя клюшкой по льду. — Может быть, я тоже имел зуб на Вайолет. За Хлою. Я не подвергал сомнению те фотографии — я просто полностью поверил Трею, потому что так сильно ненавидел Вайолет за то, что она сделала. Но ...

— Но что? — Огрызаюсь я, мне не нравится направление, в котором это происходит.

— Но чем больше я думаю об этом, тем больше мне это не нравится. Мы знаем, что за девушка Вайолет. И что за парень Трей. Ты серьезно думаешь, что она разденется посреди ночи в кампусе и позволит ему себя фотографировать?

Это совсем не похоже на Вайолет.

— Я понятия не имею, на что она еще способна.

— Новак! Валентайн! Слушайте сюда!

Мы замолкаем, притворяясь, что слушаем болтовню тренера, пока Люк не добавляет:

— Я прикрою тебя, несмотря ни на что. Но если бы Хлоя была здесь, мы оба знаем, на чьей бы стороне она была.

Вайолет

Аниса занимается, пока я запоем смотрю Netflix, когда кто-то стучит в дверь.

На секунду мое глупое сердце трепещет. Но стук недостаточно сильный, чтобы принадлежать Уэсу.

Аниса открывает дверь, и врывается моя мама.

На ней униформа менеджера отеля — темные брюки и жилет поверх голубых пуговиц, таких светлых, что они кажутся почти белыми, в комплекте с милой маленькой бабочкой.

Она подходит прямо к моей кровати и хмурится.

— Так это то, чем ты была так занята?

Мой взгляд метнулся к Анисе.

— Ты звонила моей маме?

Ее глаза широко раскрыты.

— Нет, клянусь, я этого не делала.

Точно так же она поклялась, что не сообщала об Уэсе декану Форрестеру.

Мама отмахивается от нас.

— Она мне не звонила. После того, как моя дочь в течение трех дней не отвечала на десятки сообщений или звонков, я решила сама посетить кампус, чтобы убедиться, что она все еще жива.

— Ну, теперь ты знаешь.

Она присаживается на край моей кровати, выражение лица смягчается от беспокойства, когда она заправляет волосы мне за ухо.

— Вайолет, что случилось? Что случилось?

Мои глаза жжёт, когда слезы снова наворачиваются.

— Я пыталась тебе сказать. Я говорила тебе, что мне не следует оставаться в кампусе. Теперь Уэс ненавидит меня еще больше, чем раньше, и куда бы я ни посмотрела, куда бы ни пошла, я вспоминаю о Хлое. Я знаю, ты винишь меня в том, что я убила ее и разрушила наши жизни. Это прекрасно. Ты можешь наказывать меня и обращаться со мной как с дерьмом вечно. Но моя лучшая подруга мертва, и если я хочу пролежать в постели три дня и, наконец, найти время, чтобы оплакать ее, это то, что я, блядь, собираюсь сделать. И я не позволю ни тебе, ни Уэсу, ни кому-либо другому остановить меня.

Я не могу поверить, что только что сказала все это. Слова полились из меня сами собой. Но я не жалею ни об одном слоге. Все это я хотела сказать ей в течение нескольких месяцев.

Лицо мамы вытягивается. Я скучаю по тому, какими близкими мы были раньше. Прекращение жизни Хлои означало прекращение отношений с моей матерью, и я это тоже знала.

Несколько мгновений мы сидим в тишине, пока она не поворачивается к Анисе.

— Не могли бы вы уделить мне и моей дочери несколько минут?

Аниса быстро кивает и выскакивает из комнаты, благодарная за повод сбежать. Дверь с тихим щелчком закрывается за ней.

Мама крепко сжимает руки на коленях.

— Я.… я не знаю, что сказать, Вайолет, — начинает она. — Ты права. Я наказывала тебя за то, что ты сделала. Судебные издержки, осуждение коллег и общества, напряжение между нами и Новаками ... Я вымещала все это на тебе. Это было неправильно с моей стороны. — Она тянется к моей руке, комок встает у меня в горле. Раньше она обнимала меня каждый раз, когда видела, но я не могу вспомнить, когда она прикасалась ко мне в последний раз. — На тебя тоже повлияла потеря твоей лучшей подруги, и мне жаль, что я не поддерживала тебя больше в этом.

— Это было ужасно, — шепчу я хриплым голосом. — Особенно то, что мне пришлось оплакивать ее в одиночестве.

Какое-то время у меня был Уэс. Но как только мы вернулись друг к другу, я снова потеряла его.

Мама придвигается ближе, проводя пальцами по моим волосам.

— Мне так жаль, милая. Мне жаль, что я позволила тебе нести это огромное бремя в одиночку.

Хотя я и предполагала, что выплакалась, еще больше слез упало на мою подушку.

— Я думала, что наконец-то смогу поговорить об этом с Уэсом. Но он снова меня ненавидит.

Она качает головой, почему-то непреклонная.

— Он не ненавидит тебя, милая, — успокаивает мама. — Ему больно. И он сам несет свою вину за ту ночь.

Я приподнимаюсь на локте.

— Какая у него может быть вина?