— У вас есть травяной чай? — спросила она.

Мне хотелось спрятаться. Мужик посмотрел на нее… типа… она это серьезно, с таких козырей заходит?

— Есть «Липтон».

— Без кофеина?

Бедолага взглянул на меня. Я ничем помочь не мог. Он вздохнул, ответил:

— Выжать могу — чайный пакетик, в смысле.

Ридж не улыбнулась, сказала:

— Будьте добры, в стакане, с долькой лимона.

— А мне кофе, с кофеином, в чашке… пожалуйста, — сказал я.

Он широко ухмыльнулся, утопал. Ридж с подозрением поинтересовалась:

— Это что еще было?

Я решил ее побесить, ответил:

— Мужская тема.

Она закатила глаза:

— А что — нет?

Как заведено в ирландских пабах, за барной стойкой сидела стража — старики под шестьдесят с видавшими виды кепками, видавшими виды глазами, полупустыми пинтами. Они редко переговаривались и начинали свой караул сразу после открытия. Я никогда не спрашивал, чего они ждут, — вдруг ответят. Если когда-нибудь стражи уйдут, как обезьяны с Гибралтара, пабы закроются. Работало радио, и мы услышали о большой облаве полиции на наркоторговцев в Дублине. Сами месяцами закупались у дилеров, а теперь пришло время их брать. Все из-за скандала, когда по телевизору показали, что дилеры открыто толкают на улицах — прямо не Темпл-Бар, а касба. Нарик ширялся на глазах у полицейского в форме. На каждом шагу продавали крэк.

— Господи, когда начинается крэк, кончается страна, — сказал я.

Какая ирония для народа, придумавшего слово «крэк»[13] — теперь у него появился куда более зловещий оттенок.

Она как будто не услышала, потом:

— В Голуэе не лучше.

— Будто я не знаю.

Она поигралась с серебряным кольцом на правой руке, спросила с каким-то нервным видом:

— Слышал про священника?

Вопрос повис, как дурное знамение.

Как знамение времени.

Ирландия — страна вопросов и очень, очень редких ответов. Мы славимся тем, что отвечаем вопросом на прямой вопрос. Будто врожденная опаска: никогда не подставляйся. И при этом выигрываешь время, успеваешь обдумать последствия.

Мы бы наверняка разбогатели, но никогда не были спонтанными. Вопросы — всегда что-то подозрительное. Годы британского правления, годы «да» на вопросы, которые обычно задавал солдат, приставив тебе ствол к башке, породили некую осторожность. Сказать по правде — как иногда и говорят, — на самом деле мы хотим отбрить сразу двумя вопросами.

Первый: «Почему интересуешься?»

Второй и, пожалуй, более важный: «А твое какое дело?»

Когда вижу карту острова для, скажем, туристов, там обязательно прямо посередке есть огромный лепрекон или арфа. По-моему, нужно быть честнее и поставить огромный вопросительный знак — пусть народ знает, что их ждет.

Классические ирландские вопросы, — это, конечно, «Когда возвращаешься?» в разговоре с вернувшимся эмигрантом и почти ежедневный: «Не слышал, кто умер?»

Естественно, и я не сразу ответил на вопрос Ридж. Особенно в нынешнем климате. Сейчас, если речь о священниках, хорошего не жди — уж точно не духоподъемную историю о страдальце, который пятьдесят лет провел в какому-нибудь далеком племени, пока его не съели. Нет, все будет плохо — плохо и скандально. Что ни день, то новые откровения о злоупотреблении положением. И не сказать, что мы привыкли. Духовенство, его чистая история всегда будут занимать в нашей психике особое место, но вот их непогрешимому праву на доверие, уважение и — да — страх пришел конец. Да уж, их время было, да, как сказали бы американцы, «типа, вообще прошло».

Прошло безвозвратно.

3

Veri juris.[14] — Его у нас больше нет; существуй оно, мы не считали бы мерилом справедливости нравы нашей собственной страны.

Паскаль, «Мысли», 297

 

Мы были на той дороге, что вела уже в Голуэй. Слева виднелся океан, как всегда, вызывавший у меня тоску — по чему, сам не знаю. Молчание в машине давило, и Ридж очень агрессивно включила радио.

Джимми Норман и Олли Дженнингс привычно разбирали на двоих

Спорт

Политику

Музыку

Craic.

Я возвращался домой.

— Вот моя любимая песня, — сказал Джимми.

И Шанья Твейн завела Forever And For Always. Мне нравилась строчка про «никогда не подведет». Не знаю ни единого человека, кто думал бы так обо мне.

Много лет назад, глядя на кассете концерт Брюса Спрингстина, я видел, как Патти Скалфа не отрывает от него взгляда, полного восхищения и гордости, замешанного на любви. В ужасный момент ясности я понял, что на меня так не смотрел никто. И пробормотал: «Страшное знание о гневе Господнем». В пабе пришлось буквально встряхнуться, чтобы выгнать демонов из головы. Должно быть, это отразилось на лице — глаза Ридж смягчились, редкое дело. Она спросила:

— Джек, ты как?

Джек! Не иначе как дьяволу ребро сломали.