Это не она была с ним рядом в тяжёлые времена, не жила в страхе от ожидания, вернется ли с войны. Она пришла на всё готовое: высокая должность, столичный особняк, деньги.

Виктория улыбается шире, наслаждаясь моим поражением.

Её тонкие пальцы увешаны кольцами, на шее — подвеска с рубинами, — уверена это подарок моего мужа — он и мне когда-то рубины дарил в знак любви.

Мне хочется подойти и дать девочке пощёчину, чтобы не улыбалась.

Но я не делаю этого. Она молода и вряд ли понимает, во что ввязалась. Да и беременная всё же.

Грудь сдавливает, словно плитой. Дышать не могу. Больно.

— Расстаёмся — что ж, замечательно, — произношу я. — Значит, у меня освободиться уйма времени на больницу.

Всеми силами души цепляюсь за мысли о работе, чтобы выдержать удар.

Не показать слабины.

Встретить поражение достойно.

Я целитель. Лечу важных особ из элиты, а недавно начала вести практику в больнице для бедняков. Что ж, теперь направлю все свои силы на эту деятельность.

— Это исключено, Никки.

Голос Сола становится холодным, как сталь.

— Для моей карьеры недопустимо, если мы просто расстанемся. Ты — поедешь в монастырь. Более того, — он смотрит на меня сверху вниз. — Ты сама туда уйдёшь. Сделаешь заявление завтра на приёме у королевы, что больше не хочешь мучить своего бедного мужа своей болезнью.

Это уже больше, чем предательство. Это уничтожение.

Монастырь — это конец: лишение магии, статуса, полная изоляция. Это гроб для меня, как целительницы и как женщины.

Ужас холодит кровь.

— И потом… — Сол делает шаг ближе. — Ты была моей женой.

Его голос становится тише.

Жёстче.

— Неужели ты думаешь, что я могу тебя просто отпустить, чтобы ты нашла себе кого-то? Нет. После меня никто и никогда к тебе не притронется. Запомни. Я своё не отдаю.

Он поправляет манжету, будто вопрос уже решён.

Вдруг понимаю, что я была для мужа всего-лишь вещью. Удобной, полезной.

И теперь, когда я стала не нужна, он отправляет меня на склад для дорогих, но сломанных вещей.

— Монастырь. Я уже выбрал подходящий, там тебе будет хорошо. А теперь иди к гостям. И без скандала.

Он открывает дверь, уверенный, что я непременно буду послушной.

Я выхожу.

Каблуки ровно стучат по паркету.

Нет, я меня нельзя просто так взять и выбросить из жизни.

Пока ещё я хозяйка дома, жена, устроительница бала.

И если Сол думает, что я так легко соглашусь сгнить в монастыре, то он плохо меня знает.

Я уже знаю, что делать.

В кармане вдруг звякает пузырёк. Последняя доза эликсира — через два часа.

И с этим — я тоже уже знаю, как поступить.

3

Сжимаю пальцами крохотный пузырёк.

Столько надежд, мечтаний.

Глаза щиплет, но я не позволяю себе слёз.

Навстречу движутся гости.

— Музыканты великолепны, Николь! — хвалит генерал Квебек. — И закуски — просто восхитительны.

— Спасибо, Уильям, я рада, что вы оценили, — я держу приветливую улыбку хозяйки дома, а у самой в душе жарко горит огонь, выжигая внутренности.

Моя жизнь только что рассыпалась в прах.

Душит боль.

Вхожу в нашу с Солом спальню, сворачиваю в ванную комнату и достаю пузырёк с драгоценной жидкостью.

Тёмное стекло холодит пальцы.

Я так хотела ребёнка. Так старалась. Было много попыток, много слёз. Это дорогой эликсир с редкими ингредиентами — мне привезли их из другой страны. Чек на триста тысяч крон до сих пор не погашен.

А теперь…

Кладу пальцы на крышечку.

Теперь ребёнка не будет.

Открываю пузырёк и смотрю, как содержимое медленно капает в раковину.

Кап-кап-кап.

Мне не стать мамой.

К горлу подступает ком.

Чёрное отчаяние захлёстывает волной.

Когда пузырёк пустеет, включаю воду, умываюсь. Прижимаю ладони к лицу и стону, как раненая самка.

Перед глазами проносятся годы нашей совместной жизни. Как я ждала Сола со службы, лечила раны. Как он улыбался мне, обнимал. Ласкал меня в постели.

А теперь у него другая. И она беременна.

А я — отцвела.

Но мне ведь ещё только тридцать пять — я ещё женщина, я могу. Могу!

Возвращаюсь в спальню. Взгляд цепляется за вещи: шторы, шёлковые обои, настольная лампа, постельное бельё.

Всё выбирала я сама, вкладывая частицу себя.

Мы два года живём здесь, в столице. До этого — всё по гарнизонам. Дом купил Сол, он и содержал нас всегда. Ему принадлежит всё имущество и даже поместье моих покойных родителей записано на него — женщине в нашем патриархальном мире не положено ничего.

Но у меня есть небольшие сбережения.

Я открываю комод и достаю тяжёлый кошель. Его вес придаёт сил. Я работала целительницей, и пациенты благодарили, когда я ставила их на ноги. Я смогу себя прокормить и без мужа.

Стены давят, хочется скорее покинуть дом, в котором любимый без зазрения совести мне изменил. Но нельзя бежать сейчас, посреди бала: меня быстро хватятся.