Среди главных его предшественников мы найдём автора «Слова о полку Игореве» и автора «Повести о погибели Русской земли» – пронзительных плачей о порухе, посещающей наше Отечество из века в век.

Идя далее, видим Гаврилу Романовича Державина и Александра Семёновича Шишкова. Александр Андреевич даже внешне похож на царедворца, а в молодости – боевого поручика Державина, и на адмирала и неистового патриота Шишкова.

Все трое прославляли русское воинство и бережно наставляли русских царей, императриц, вельмож – всякий раз норовивших оступиться в нелепое западничество или грех пренебрежения русским народом.

Всех троих государство призывало в смутные и трудные дни, но едва стихали громы битв и становилось, как думалось вельможам, поспокойней, – неистовых, со всколоченными бровями патриотов старательно пытались задвинуть подальше, чтоб не слишком шумели, чтоб не сверкали очами, чтоб не повышали голос в императорских покоях.

Увы, перерывы меж войнами в России всегда малы. И вот уже новая беда у ворот, и очередной премьер-министр просит секретарей: «…и призовите, этого, ну, вы поняли. Чтоб высказался. Он умеет». А те отвечают: «Никак не можем призвать, ваше сиятельство!» – «Что такое?» – «Он на фронте-с. Вне связи-с!» – «Ну, так разыщите на фронте, чёрт вас раздери!»

В следующие времена прохановская страсть отражалась в суровом пути Александра Серафимовича, автора великого «Железного потока», первого писателя, принявшего большевистскую революцию и ушедшего в её великие дела вместе со своими сыновьями. И, конечно же, в Шолохове: здесь мы вспоминаем не только эпика Шолохова, но и его как наставника теперь уже советских вельмож, накануне обрушения державы не раз говорившего генсекам и разнообразным придворным: «Катастрофа – при дверях! Откройте же, наконец, вельможные очи свои, вглядитесь в неё!».

Проханов знал всех основных фигурантов политической жизни новейшего времени. Пестовал многих из них, растил, насыщал их горячей убеждённостью в необратимости предстоящих свершений.

Иные скажут, что он несколько раз обманно очаровывался кем-то из них. Это неверно. Не Проханов ошибся, а люди, на которых он надеялся, оказались слишком малы для его веры.

Проханов – один из совсем немногих, кто 33 года держал связь меж разломанными эпохами.

Всей своей судьбою он доказал: если никогда не сворачивать с избранного пути – однажды увидишь очертания того самого вечного города, на мерцающие огни которого ты шёл. И даже различишь надпись на главной его башне.

Помню, спросил у него:

– Александр Андреевич! Вас, за вашу правду, за ваше стоическое упрямство, за вашу верность советской империи и русскому пути – 33 года гнобили, терзали, топили. А теперь политический истеблишмент, не ссылаясь на вас, говорит вашими словами тридцатилетней давности. Вам не обидно, что они даже не признали вслух вашу правоту? Что они ваши речи подворовывают, а источник не называют?

Со свойственной ему великолепной иронией, Проханов бесстрастно ответил:

– Иконы не подписывают.

Устоявший на ветру

Поэту, редактору, мыслителю Станиславу Юрьевичу Куняеву выпало перешагнуть за 90.

Редкая удача в русской поэзии, где лучшим из поэтов отмеряют вдвое, а то и втрое меньше.

Знал этого человека – крепкого, похожего на землепроходца, а не поэта, – в прошлые ещё времена.

Ему было 80, когда он где-то за кулисами – тогда ещё можно было курить в помещениях – стрельнул у меня сигарету, потом другую, потом спокойно в краткий промежуток опрокинул три рюмки водки, и тут же пошёл выступать: собранный, дерзкий, спокойный. Лёгкой есенинской походкой.

В самом начале «нулевых» я прочитал его трёхтомник воспоминаний «Поэзия. Судьба. Россия» – и всё встало на свои места в молодом ещё моём сознании. Выяснилось, что тот бой, что ведём мы доныне, начался Бог знает когда, и конца ему нет, – но это нормально.

Такой экзамен выпал нам, и мы его век за веком пересдаём.

В небольшой исторической книжке Куняева «Шляхта и мы», тоже написанной давным-давно, подетально расписаны причины поголовной влюблённости советской либеральной интеллигенции в Польшу. Уже тогда местные прогрессисты видели Польшу средоточием «европейских ценностей». Несмотря на тот почти комический нюанс, что поляки традиционно отличались исключительным уровнем антисемитизма. Но на это наши витии закрывали свои восторженные шестидесятнические глаза.

Ровно так же – осмысленно слепым, искренне влюблённым взглядом – новые литературные прогрессисты смотрели на Украину, в упор не различая там неонацистский реваншизм. Они оказались готовы простить соседней стране и это, лишь бы уесть эту сивую, эту косую, эту кривую, это омерзительную им «Рассеюшку».

Увы, в постсоветские десятилетия мы слишком мало читали русскую литературу.

Когда б русские люди ознакомились с книгами Куняева вовремя, они б не были удивлены произошедшему с Украиной и с нашей, вдруг высыпавшейся, как из кузова, за пределы страны интеллигенцией.