Взбегаю по лестнице и торможу только в отдаленном углу больницы, где Макар точно не найдет меня слишком быстро. Место не проходное, и вроде людей поменьше. Хорошо. Мне нужно немало концентрации, чтобы позвонить по этому номеру. Матери Макара. В конце концов я уже больше года не общалась с ней. Так что чувствую себя странно сейчас. Но все же нажимаю кнопку вызова. Потому что если у Макара что-то серьезное, что-то, что требует более детального обследования, то она точно знает, а если нет, то непременно должна узнать, чтобы проконтролировать его лечение. Или передала его новой спутнице. Ведь мне самой нельзя вмешиваться. Макар сам запретил. Да и не должно быть мне дела до этого предателя.

— Алена? — слышу в трубке женский голос, который кажется совсем не изменился за прошедший год.

— Здравствуйте, мам… то есть, Людмила Алексеевна… — осекаюсь я, и даже не знаю, с чего начать наш разговор.

Мы ведь так давно не общались, а теперь я должна просто вывалить на нее, что ее сын устроил аварию, и теперь ему необходимо лечение, и положить трубку?

Так же нельзя. Мы ведь были довольно близки с матерью Макара.

У меня с детства были проблемы с моей семьей, вернее… у них, с алкоголем. А я не поддерживала это их… увлечение. И когда мне исполнилось восемнадцать, меня попросту выперли из дома, и обрубили всякое общение. И не только сами родители, они даже младшую сестренку против меня науськали так, что она даже подарки от меня перестала принимать, когда я приезжала в ее дни рождения. Так я и осталась совсем одна.

А потом Макар. И его семья. Они все стали и моей семьей. Ну или я так хотела думать…

Хотела считать себя причастной к их родству. А по факту…

С нашего развода с Макаром никто из них мне ни разу даже строчки не написал.

Должно быть это нормально. Вроде как каждый при разводе забирает свое. Макар забрал свою семью, свое сердце, и… мое заодно.

Но мне ведь не привыкать. Меня уже бросали самые близкие — родная семья. Так что чего удивляться, когда и семья мужа оставила меня, последовав его примеру. И я снова осталась одна. А потом узнала, что беременна. И эта новость оказалась лучиком счастья среди грозового неба. Ведь теперь я больше точно никогда не буду одинока.

— Зачем ты позвонила, Алена? — строгий голос моей любимой свекрови отрезвляет. — Разве нам еще есть о чем говорить после того, как ты развелась с моим сыном?

Вопрос ребром. Но меня это не пугает. Людмила Алексеевна всегда была очень прямолинейной и даже довольно жесткой женщиной. Может поэтому для меня было так ценно получить ее расположение к себе.

Которое очевидно теперь я потеряла. Хотя и ничего для этого не сделала. Просто не простила ее сына-предателя и подала на развод.

— Нам — больше не о чем, — соглашаюсь я сухо, потому что как бы я ни пыталась храбриться, но мне больно от ее холодности. Зато теперь я понимаю, что все прелюдии и разговоры по душам сейчас крайне неуместны, поэтому перехожу сразу к делу: — Но вам точно есть о чем поговорить с собственным сыном.

— Макар? — удивляется. — А при чем здесь он?

Мне приходится коротко пересказать наш диалог с доктором, который Макар всячески пытался прервать. И само настояние врача на обследовании. Но стараюсь преподносить так, чтобы это не слишком взволновало маму бывшего мужа:

— В общем сказали, что нужно провериться в госпитале. Но Макар наотрез отказался и запретил врачу откровенничать со мной, сказав, что я ему никто. Вот я и позвонила, чтобы…

— Ты и есть — никто, — отрезает Людмила Алексеевна, добивая меня своей отчужденностью.

— Зачем вы так? — мой голос скрипит безжизненно. — Вы ведь были мне как… мама.

— Была! — отрезает она. — Я и правда старалась. Пожалела сиротку. Пока мой сын из-за тебя едва не… — в этот момент телефон вылетает из моей руки, и бьется о стену.

— Я же сказал, чтобы ты не смела звонить ей, — рычит Макар.

— Да как ты… — в ужасе смотрю на свой телефон, валяющихся на полу. — Что ты себе позволяешь?!

— Я предупредил, Алена, — он цедит мое имя так яростно, что мне и правда становится страшно, — не смей лезть в мою жизнь.

Гляжу в его глаза, и будто не узнаю его совсем. Он ведь сам только что клинья подбивал ко мне, целоваться лез, переспать предлагал. А теперь ведет себя так, как никогда не вел. Ведь Макар не из тех, кто разбивает телефоны и угрожает. Он офицер, превыше всего ставящий честь и достоинство, настоящий мужчина. Во всяком случае именно так я могла бы характеризовать его до предательства. Он и голос то на меня ни разу не повысил за нашу совместную жизнь, а теперь рычит будто дикий зверь.

Макар вдруг усмехается как-то наиграно-холодно, будто снова пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией:

— Так что если ты закончила со своей нагулянной лялькой, то проваливай. И давай больше не встретимся, м?

Ах ты ж… сукин сын! Еще смеешь так о моей дочке отзываться?!

— Отличный план, Таранов, — цежу в ответ. — Ты уж позаботься о том, чтобы твоя дорога больше никогда не пролегала через мой бампер!

Рывком подхватываю с пола свой несчастный мобильник и бегу за дверь, обратно к лестнице, ведущей вниз.