Начиналась осень, обновлялся уходящий год.

Вечером на празднике за длинными дубовыми столами все сидели вразнобой. Не как обычно в гриднице, когда князь трапезничал лишь со своей дружиной, али как в иные дни, когда он принимал гостей да купцов, посланников из соседних княжеств и земель. Тогда столы накрывали в горницах, и кмети за них не садились.

Нынче же нашлось место всем: и молодым воям, и отрокам, и гостям, и боярам, и семьям, и пригожим девкам, и даже свободным слугам. Нынче был большой праздник, окончание полевых работ, окончание года. Потому князь и объединял под крышей своего терема всех людей без разбору.

По кругу подняли кубки сперва за князя да за дружину его; за княжий терем, чтоб всегда до краев были полны сундуки, клети да амбары. После поблагодарили светлых богов, и мужи выплеснули напитки на землю, славя Перуна. Не забыли и про Ладогу-матушку, про реку-кормилицу, про щедрую, плодородную землю.

Дядька Крут сидел за столом подле князя да княгини и одним глазом поглядывал за дочками-невестами, а другим — косился на Ярослава. Жена что-то говорила воеводе, и тот кивал, но слушал мало. Тягостные думы занимали его голову в столь праздничный, веселый день.

— Крут Милонегович, — он услышал, как его зовет княгиня, — совсем смурной ты и не ешь ничего. Не по нраву пришлась стряпня?

Закряхтев, воевода не успел ничего ответить, как его осыпали насмешками молодчики из дружины.

— Да когда уж нынче дядьке Круту трапезничать, он все глаза стер, за лебедушками своими приглядывая!

— Да подле них и сидеть уж боязно, грозный батюшка очами пожирает!

— Тут и кусок в горло не полезет!

Обе воеводиных дочки, эдакие негодницы, прыснули в ладошки, скрывая смех. Но им достало совести хоть немного покраснеть. Даже жена, Любава Судиславна, добродушно посмеивалась, сидя подле дядьки Крута.

— Суров ты, воевода, без меры. Дай хоть дочкам повеселиться, когда, как не нынче?

Князь, и тот не утерпел! Поддел беззлобным словом своего пестуна! Его-то оба постреленыша, небось, при мамках да няньках на лавках в горницах лежали. Строгий батюшка на праздник не пустил, малы, мол, а ведь упрашивали его и дочки, и княгиня!

Ярослав же улыбался, сидя по главе стола в новенькой рубахе. Кмети, порой, смеялись, что князь их, как жену в дом привел, стал наряды менять чаще девок. Что ни праздник, так у него рубаха пошита! Али на старой узор по-другому переложен, красивше, ярче. Слыхал такие пересуды князь али нет, то неведомо. Но водимую напрасно не печалил, подарки ее носил исправно, не таясь.

И своей щедростью княгиню не обижал! Нынче на праздник Звенислава Вышатовна надела новую свиту из белого аксамита с серебряным шитьем и соболиной опушкой. Приладила к кике новые височные кольца-усерязи, запястья украсила обручьями с драгоценными каменьями.

Трудно в ней было нынче угадать девчонку из далекого степного княжества, в простенькой поневе да рубахе из грубого полотнища, с одинокой лентой в толстой косе. Как приветствовала она их тогда, в последний черед; стояла позади стрый-батюшки, позади всей его семьи. А подле Рогнеды и вовсе казалась совсем невзрачным птенцом, толком не оперившимся.

Нынче же, при муже, вон как расцвела! А что бы и не расцвести, коли князь лелеет, понапрасну не обижает.

— Погляжу на тебя, когда твои в зимы войдут да в поневу вскочат, — пробурчал меж тем дядька Крут, глядя на князя.

— С Любавой Ярославной и ждать не надо, она и нынче батюшке во всем перечет, — молодцы из дружины продолжали насмешничать.

Дядька Крут посмотрел на князя: так, мол, тебе и надо. Слушай нынче про своих дочерей! Пуще всех над шутками потешался Стемид, обнимавший сразу двух пригожих любушек здоровенными ручищами. Девки млели да глядели удалому сотнику в рот, льнули с двух сторон, норовили потрогать медную бороду да перетянутые ремешком волосы. Тонкими пальчиками гладили червленую рубаху у него на груди.

Развеселившись ненадолго, воевода вскоре помрачнел. Неладное творилось в тереме, как бы ни хорохорился князь. Княжич Святополк — утек. Отрок Горазд — пропал. Три седмицы уж не видал его никто. Как и княжича. До своего удела в Белоозере он так и не добрался. Княгиня Мальфрида сидела в своих горницах и к трапезам не спускалась. Все пленницу из себя строила, старая ведьма! А вот коли б взаправду ее князь в холодную клеть бросил, тогда бы и поглядели, как запоет княгиня! Уж шибко хорошо она устроилась, матушка изменника. Что бы там ни говорил Мстиславич, иначе дядька Крута княжича называть отказывался.