Там, где территория была очищена от иномирян, работали спасатели – размещали людей, обеспечивали их питанием. В Рудлоге, как и по всему миру, люди выходили на помощь коммунальным службам – где-то начинали восстанавливать дороги, разрушенные разломами, линии электропередач и телефонной связи, где-то срочно ремонтировали разорванные газовые и водопроводные трубы, подвозили воду, продукты.

И все это засыпал мягкий белый снег. Но никто не роптал – все понимали, что это знак новой жизни.

* * *

Алина Рудлог, одетая в великоватые ей розовые домашние штаны и кофту с капюшоном, ждала открытия Зеркала.

Мягкая ткань приятно касалась кожи, так, что принцесса иногда застывала, прислушиваясь к забытому ощущению комфорта. Ей все казалось сейчас странным и непривычным, и это несоответствие немного отвлекало от чувства разбитости, которое она испытывала.

Ей не хотелось ничего делать. Ей хотелось снова закрыть глаза и заснуть, только бы не вспоминать снова и снова Макса, рассыпавшегося темной золотой пылью. Но она вспоминала – и это, и их последний рывок к порталу, и путь от ее появления на Лортахе, потому что там, в ее воспоминаниях, он был еще жив. Жив и любил ее.

Сердце ныло, и она сама никак не могла собраться – расколотая, оглушенная всем произошедшим. Да и тело было слабеньким, мышцы – атрофировавшимися, несмотря на то что во время сна ей ежедневно проводили массажи и физиопроцедуры. Ходила она сейчас медленно, едва-едва, качаясь и расхаживаясь. После Лортаха, где многонедельный марафон на выживание сделал ее тело сильным и ловким, оно казалось чужим.

Ее одежда ждала пробуждения, чинно сложенная в шкафчике больничной палаты: Василина позаботилась, передала сюда любимые вещи, белье, обувь. На соседних полках лежали мужские вещи – Алина разглядела их, когда медсестра доставала одежду для нее и попросила себе рубашку.

Она сейчас была надета на голое тело, под кофтой, и это была та степень близости с Максом, которая принцессе осталась. Да, рубашку постирали, от нее пахло стиральным порошком, но Алине все равно казалось, что от нее исходит едва заметный запах той самой туалетной воды, которую она когда-то почувствовала в ванной Тротта.

Ему бы понравилась его рубашка на ней. Алина была в этом уверена.

После пробуждения и первых часов в слезах, шоке, переписке с родными и тревоге, она постепенно приходила в себя. Матушка Ксения и отец Олег, врачи и медсестры окружили ее такой заботой, что ее оказалось слишком много – она отвыкла от людей, от помещений и техники, и мозг перестраивался обратно с неохотой, словно запаздывая.

После всех обследований и процедур, после питательной капельницы и первых глотков родной, такой вкусной туринской воды, Алине помогли перейти на минус второй этаж, в королевский отсек. Он был такой большой, что в нем могла при необходимости поместиться вся их семья.

Бункер ее-прошлую очень бы впечатлил. Сейчас она даже не обратила внимание на то, мимо чего они проходили, разве что отметила, что вокруг были люди в военной форме.

В отсеке был и душ – и Алина, отказавшись от помощи, долго стояла, подняв лицо, под теплой водой, намыливалась и нюхала клубничные и морские гели для душа и пахнущие травами шампуни, гладила стенки кабины и затуманенные от пара краны. Волосы были так спутаны, что пришлось промывать несколько раз – их, пока она спала, расчесывали как могли, но на затылке все равно образовался колтун.

Мысли ее были такими же спутанными, как волосы – и несмотря на то, что она до этого сумела написать сестрам ответы на их письма, а также четко отвечала на вопросы врачей, Алина ощущала себя как под толщей воды, как будто она еще не до конца вернулась. Мир становился настоящим, когда она трогала его, нюхала, пробовала – словно мозг снова привыкал жить в нем.

Выйдя из душа, такая слабая, будто день бежала по лесу, принцесса попросила выделенную ей в помощь медсестру удалиться, убедив ее, что она не упадет прямо сейчас. А затем сняла перед зеркалом полотенца с тела и мокрых волос и долго вглядывалась в отражение.

Она ведь на Лортахе почти не видела себя. Один раз удалось посмотреться в трогше – обсидиановое зеркале в ванране в поселении дар-тени. А помимо этого были лишь смутные образы в реках и родниках.

Алина смотрела на себя и казалось ей, что видит совершенно другого человека, незнакомого и взрослого. Чуть выше, чем она себе запомнилась на Лортахе, с длинной шеей, тоненькими руками и ногами со следами катетеров, впалым животом и обтянутыми кожей скулами, зелеными глазами и пухлой верхней губой. Бледная, болезненная, со спутанными волосами, потемневшими от воды до цвета мокрой соломы.

Она пошатнулась и прижалась ладонью к зеркалу. И вдруг узнала свою руку – пусть худую и с выступившими венами, пусть с аккуратно обстриженными кем-то ногтями – но это была ее рука, Алины с Лортаха, рука с черным брачным браслетом, которую какие-то недели назад она рассматривала у озера на сопке-вулкане. И эта деталь словно склеила ее, словно позволила слиться той, сильной и упорной Алине, которая шла до конца сквозь боль и страх, и нынешней, слабой и почти раздавленной потерей.

Она все та же. Такая, какой ее сделал Лортах и лорд Макс… просто Макс.