В следующее мгновение его рука легла на мою талию, и он мягко притянул меня к себе. Я не успела даже вскрикнуть от неожиданности. Моя спина прижалась к его груди, его дыхание коснулось моего затылка. Всё во мне напряглось, застыло.

– Знаешь, Лер, – его тихий голос прозвучал рядом с ухом, – я уже много раз пожалел о том, что сделал. Не думаю, что ты сейчас сможешь сделать мне больнее своими выпадами, чем я сам себе уже сделал.

Эти слова обезоружили сильнее любой ярости. Вся моя язвительность сейчас показалась неуместной. Он не оправдывался, не перекладывал вину. Он просто признавал свою боль, свою ошибку. И в этой простой, горькой фразе было столько правды, что у меня перехватило дыхание.

Я лежала, не двигаясь, прижатая к нему, чувствуя на животе его горячую ладонь. Его тело было тёплым и твёрдым, а сердце билось ровно и гулко где-то у меня за спиной. В горле встал ком, а на глаза снова, к моему собственному раздражению, навернулись предательские слёзы.

Я не сказала ничего. Не могла. Что можно ответить на такое? Все мои упрёки, вся накопленная за пять лет горечь вдруг показались мелкими и незначительными перед этим тихим, исходящим от самого сердца признанием.

Глава 18

Я лежала, не двигаясь, прижатая спиной к его груди. Его рука лежала на моём животе, тяжёлая и горячая даже через ткань пижамы. Я чувствовала каждое движение его грудной клетки при вдохе и выдохе, слышала ровный, глухой стук его сердца у себя за спиной, невольно, расслабляясь в его объятиях. Напряжение, с которым я лежала, будто каменная, начало понемногу таять. Тепло его тела проникало сквозь ткань, согревая озябшую за этот долгий день.

Это было опасно. Так опасно. Потому что это тепло напоминало о том, чего мне так отчаянно не хватало все эти годы. Не просто секса, не страсти, а вот этого – чувства, что за твоей спиной есть стена. Что ты не одна.

Я сглотнула слёзы и, наконец, прошептала в темноту, сама удивляясь мягкости собственного голоса:

– Жалеешь... Но ведь ничего уже не исправить, Денис.

Его рука чуть сжала мой бок, а губы коснулись моих волос. Просто лёгкое, едва заметное прикосновение, от которого по всему телу пробежала дрожь.

– Знаю, – его низкий глухой голос прозвучал над моим ухом. – Но я бы хотел попробовать всё сначала.

Я не стала ничего ему отвечать. Лишь осторожно положила свою руку поверх его, лежавшей на моём животе. Это был маленький, почти незначительный жест. Но в нём было больше смысла, чем во всех наших словах.

Он вздохнул глубже, и его пальцы переплелись с моими.

Мы так и заснули – в тишине, прижавшись друг к другу.

Утром прозвенел будильник. Собрались быстро и покатили в больницу к восьми, я старалась не смотреть ему в глаза.

Дорога до больницы тянулась медленно. Я сидела, сжав в кулаке телефон, и смотрела на проплывающие за окном улицы Тобольска. Каждый красный свет, каждая пробка казались личной издёвкой судьбы. Денис молчал, его профиль был напряжённым и сосредоточенным. Та тихая ночная близость, что была между нами, сейчас казалась просто сном.

Больница встретила нас стерильным запахом хлорки и тишиной, нарушаемой лишь гулкими шагами по длинным коридорам. Нас проводили в палату. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно стуча «он, не он, он, не он».

И вот он. Мужчина, лежащий на белой больничной койке. Фигура... Да, похож. Плечистый, как и Матвей. Но лицо... Господи, лицо. Оно было искажено страшными отёками, в сине-багровых пятнах, один глаз заплыл полностью. На щеке – свежие швы. Узнать в этом избитом, обезображенном лице черты моего брата было невозможно. Ещё и голова вся перебинтована.

Я замерла на пороге, чувствуя, как подкашиваются ноги. Денис молча подставил руку, давая опору, и я инстинктивно вцепилась в его локоть.

И тут мужчина повернул голову. И посмотрел на меня. Его единственный открытый глаз был пустым. В нём не было ни капли узнавания. Только отстранённое, чужое любопытство к незнакомым людям.

Меня будто обдали ледяной водой. Этот взгляд... он был чужим.

– У пациента посттравматическая ретроградная амнезия, – тихо пояснил подошедший врач. – Он не помнит своего имени, не помнит, что с ним случилось, не помнит последние несколько лет жизни. Память может вернуться со временем, а может, и нет.

«А может, и нет». Это было ужасно, но я тут же одёрнула себя: «главное, что живой».

Собрав всю свою волю в кулак, я сделала шаг вперёд и заставила себя говорить.

– Здравствуйте... Меня зовут Лера. Лера Чернова.

Я смотрела на него, вглядывалась в этот единственный глаз, пытаясь найти хоть искру, тень воспоминания. Но он лишь хрипло, с усилием выдавил:

– Я вас не знаю. Не помню никакую Леру.

От этих слов в груди заныло. Но я не сдавалась.

– А маму помнишь? – голос снова предательски задрожал. – Анну Степановну? Она ведь тебя ждёт дома, плачет, похудела вся. И Катю помнишь? Мою дочку, твою племянницу? Она для тебя рисунок нарисовала.