И плотнику вдруг покажется, что ИЯ говорит это с иронией, хотя он-то еще застал времена, когда были школы, и твердо помнил из школьной программы, что ирония оставалась последним качеством, отличающим искусственный интеллект от естественного. С этой тревожной мыслью плотник задремлет, убаюканный воркованием голубого ягненка, в прохладном ветерке, летящем от призрачных крыльев прозрачных стрекоз, заменивших уродливые кондиционеры предпоследних времен. Бравые австралопитеки повесят свои лирохвосты на ветви двустволой смоковницы, не повредив ни одного из ее полдюжины видов косточковых и полдюжины видов семечковых, и засопят, выдувая ноздрями всю ту же мелодию лютни. Спрячется в мраморный грот белуха, всхрапнут волнительные попугайчики. Заснет и Альфа Омега, примостившись на газоне из лепестков шри-ланкийских кадупул.

Бодрствовать останется только ИЯ, несущее утомительное дежурство на страже последних времен, да еще в соловецком морге растрескаются, дозревая, креокамеры с финальной партией обреченных на воскрешение. И если бы в этот один из последних дней последнего года последних времен какое-нибудь соловецкое светило, до бессонницы растревоженное ожиданием конца света, зашло в соловецкий морг, то увидело бы, что в овальном хрустальном гробу лежит античный старик, одетый в ветхий хитон цвета давно пролитой крови, и что лицо его накрыто пожелтевшим от тысячелетий платком. Но даже если бы какое-нибудь бессонное светило забрело в соловецкий морг именно в тот момент, когда гроб старика хрустнул, как яичная скорлупа, и его лицо из мертвенно-голубого стало смуглым, оно не обратило бы на это абсолютно никакого внимания.

И, разумеется, зря.

4

«Это еще один шаг к созданию полностью виртуальной кожи – гибкой материи с сенсорами, способной заменить настоящую», – заявил Женан Бао, профессор химического инжиниринга в Стэнфорде.

Газета «Индепендент», 2015 г.

За монастырской стеной, за валунами того же цвета, что и древний хитон старика в хрустальном гробу, за кривыми березами, искалеченными соловецким ветром и временем, у самого плеска бухты Благополучия, уцелеет ремонтная поликлиника, бывшая в предпоследние времена обычной районной поликлиникой, хорошо знакомой любому из вас, читающих эти строки, и, хотя мир вокруг нее изменится так, что из космоса нельзя будет опознать очертаний Земли, обычную районную поликлинику изменить окажется невозможно.

С высоты полета Альфа Омеги поликлиника, сложенная из красного кирпича, с красной металлочерепицей в пятнах черной коррозии, будет казаться божьей коровкой, вцепившейся в берег Благополучия, чтобы ее не снесло соловецким ветром – гневом того самого Бога, в честь которого она называется, уставшего ждать возвращения своей блудной коровки в стойло.

В тот весенний февральский вечер одного из последних дней последнего года последних времен в коридоре ремонтной поликлиники, на допотопном диванчике, обтянутом штопаным рыжим кожзамом, будет сидеть отборнейшее человекоподобное с глазами цвета спелой черешни, которое могло бы считаться выращенным из безупречного эмбриона, если бы не очевидный изъян: левый глаз у человекоподобного вышел золотистым, цвета черешни белой, а правый – темно-вишневым, цвета черешни черной.

Нежной рукой, покрытой наноэпидермисом высшего сорта, человекоподобное аккуратно положит на рыжий кожзам свою вторую руку, оторванную по плечо.

Стену коридора будет украшать придуманный ИЯ транспарант, растянутый между двумя гербами с роскошным задом и рожей святой свиньи: «У кого что болит – один раз отрежь».

Ожидать своей очереди в поликлинике будет множество постояльцев и постоянцев последних времен: и рыбаки водорослеловецких галер, подхватившие одну из вернувшихся в последние времена средневековых болезней – то ли английский пот [смотри QR-код], то ли чуму Юстиниана [смотри QR-код], – и полдюжины постояльцев фешенебельной нью-йоркской свалки, где-то нарывшие бычьего цепня и налопавшиеся его, даже не сварив, и теперь, разумеется, страдающие от несварения. В углу притулится какой-то воскрешенный русский писатель, страдающий сердечной избыточностью, в засаленном люстриновом костюмчике, еще не отмытом от нанозеленки.

Английский пот

Юстинианова чума

Скрипнет пластиковая дверь – и в коридор войдет Альфа Омега, держа справа подмышкой голубого ягненка, а слева – какой-то сверток. Он быстро шмыгнет к двери кабинета, и страдающий сердечной избыточностью русский писатель вдруг неожиданно заорет:

– В очередь, сукины дети!

С конца коридора, из регистратуры послышится гневный окрик:

– Молодое человекоподобное! С козлами нельзя в кабинет!

От возмущения, что его обозвали козлом, ягненок вырвется и залает в конец коридора так, что задрожит захватанное стекло, испокон веков отделяющее небожителей, обитающих в регистратурах, от простых смертных (даром, что уже лет пятьдесят как все человекоподобные, слава ИЯ, бессмертны).