Пока печи набирали температуру, Дик по моей просьбе поставил на край одной из топок большой медный чан, до половины наполненный водой. Вода зашипела быстро, приняв жар, и я, порывшись в мешках, отсыпала горсть сушёного мяса, около полуфунта, и бросила в чан. Тёмные, скрюченные полоски, похожие на щепки коры, беззвучно ушли на дно.

— Что это вы делаете, мэм? — осведомился рыжебородый, который, как и все остальные, не сводил с меня настороженных глаз.

— Проверяю.

Вода постепенно нагревалась, и я помешивала содержимое чана длинной деревянной ложкой, которую обнаружила в тёмном закутке. Минут через пятнадцать от чана потянуло мясным духом, густым и наваристым. Рабочие начали подтягиваться ближе, привлечённые ароматом, и их лица, минуту назад равнодушные, приобрели голодное и напряжённое выражение.

Я вытащила ложкой одну полоску и положила на край стола. Мясо разительно изменилось: из сухой, жёсткой щепки оно превратилось в мягкий, набухший кусок, порозовевший и увеличившийся вдвое. Я надорвала волокна пальцами, они поддались легко, почти без усилия, и от них шёл пар. Положила кусочек на язык. Солоноватый, с отчётливым перечным привкусом, удивительно нежный для мяса, прошедшего сутки в печи.

Рабочие стояли полукругом, вытянув шеи, а рыжий вперился в мою руку так, словно я совершала колдовской обряд.

— Попробуй, — я протянула ему кусок.

Он взял осторожно, покрутил в толстых пальцах, понюхал и сунул в рот. Челюсти его двигались медленно, вдумчиво, и по мере того, как до него доходил вкус, глаза его расширялись с комическим изумлением.

— Проклятье, — пробормотал он, прожевав. — Это ж было деревяшкой пять минут назад.

— Десять. В кипятке сушеное мясо набухает полностью за десять минут, — поправила я и вернулась к чану, добавила воды, подбросила ещё горсть сушёного мяса, затем потянулась к чанам с нарезанными овощами. Свежая капуста, морковь и лук отправились следом, щедрой горстью. Из мешочка, привезённого вчера шрамоватым, я отсыпала соли и перца. Вода забурлила, и по цеху поплыл такой дух, что у меня самой заурчало в животе.

Через полчаса в чане булькало густое, наваристое варево, больше похожее на добрый домашний суп, чем на казённую бурду.

— Дик, — окликнула я, — загляни на склад, там должны быть пробные кружки, глиняные или оловянные, в которых сусло дегустировали. Неси всё, что найдёшь.

Дорс вернулся через минуту, неся в охапке дюжину тяжёлых глиняных кружек с толстыми стенками и отбитыми ручками. Пивоварские пробные кружки, пинтовые, потемневшие от многолетнего обращения, но целые. Я обдала их кипятком из котла и принялась разливать суп, зачерпывая деревянной ложкой.

— Пока другой посуды нет, ешьте по очереди.

Первую кружку я протянула Коллинзу. Старик принял её обеими руками, подул на поверхность, по которой расходился пар, густо пахнущий уваренным мясом, и осторожно отхлебнул. Его кустистые брови поползли вверх, а морщинистое лицо выразило то крайнее, почти обиженное недоумение, которое бывает у людей, столкнувшихся с чем-то, не вписывающимся в привычную картину мира.

— Оно что же, в самом деле... из тех деревяшек вышло? — просипел он, тыча заскорузлым пальцем в сторону мешков.

— Из них самых, Коллинз.

Кружки пошли по рукам. Мужчины ели молча, обжигаясь и передавая посуду соседу, и тишина в цехе стояла такая, какая бывает в церкви во время причастия. Кто-то выловил из бульона разбухший кусок мяса, откусил и замер, жуя с закрытыми глазами. Кто-то шумно втянул через край капусту и морковь, обжёгся, чертыхнулся вполголоса и тут же полез за добавкой.

Я наполнила последние две кружки, одну протянула Дику, а вторую оставила себе. Дорс принял посуду и встал рядом у стены, привычно сканируя взглядом помещение. Я же опустилась на край лавки, чувствуя, как тяжелая, напитавшаяся жаром глина приятно обжигает ладони.

Суп был прозрачным и чистым, ни единой капли жира, только янтарная крепость мясного и овощного настоя. Первый же глоток отозвался в теле блаженной дрожью; горячая пряная жидкость словно вливала силы в измученные мышцы.

Я ела медленно, наблюдая за рабочими поверх края кружки. Мне не нужны были слова и похвалы. Я видела достаточно: лица, на которых голод и скептицизм сменялись сытым, почти растерянным удовлетворением.

Но, кажется, больше всего их потрясло другое. Не технология, не вкус, а то, что леди сама стояла у котла, размешивая похлёбку половником, словно простая кухарка, а теперь сидит здесь же, на лавке, и ест ту же похлебку из такой же щербатой посуды, как и они сами.

Я ловила на себе эти взгляды: не насмешливые, не снисходительные, а какие-то ошеломлённые, будто привычные стены мира дали трещину и сквозь неё хлынул свет, к которому глаза ещё не привыкли.

— Ладно, кто уже поел — за работу! — проговорила я, поднимаясь и отставляя пустую кружку.