– Двенадцатого мая, около часу дня, отец ушел в свою комнату. Когда именно он взял пистолет, сказать трудно: Александр Иванович редко проверяет сейф. Очевидно, отцу был известен код от сейфа, как было известно совершенно всё в этом доме. Лида называла его домовым эльфом. Он заперся в комнате, лег на кровать и… Звук выстрела услышала Лида. Она позвала охрану, они взломали дверь и обнаружили… папу. – Митя вскинул голову, глаза у него блеснули. – Вы понимаете, как всё это не похоже на отца? Но речь не об этом. В том, что он покончил с собой, нет никаких сомнений. Однако есть кое-что другое. Он очень изменился за последний месяц. Самое главное – гадалка! Это необъяснимо, это не лезет ни в какие ворота! Я ее даже не видел, вы понимаете? Никаких контактов не осталось, исчез человек, как не было, а ведь она на записях с камер сохранилась, мне Лида показывала, ей пришлось, потому что я чуть с ума не сошел…

– Подожди, Митя, подожди, – остановил его Гройс. – Давай по порядку.

Тот перевел дух.

– В апреле отец первый раз упомянул о ней. О гадалке. Мы встретились в кафе, как обычно. Вы же знаете: он человек привычки. Он был очень оживлен. То и дело посмеивался, – как я сначала подумал, над моими рассказами о студентах, но потом заметил, что он смеется невпопад. Я спросил отца, что привело его в такое хорошее расположение духа. Он посмотрел прямо на меня и улыбнулся… Михаил Степанович, я такой странной улыбки у него никогда не видел прежде.

– Я вообще не знал, что Петр умеет улыбаться, – проворчал старик. – В моем присутствии он мог извлечь из себя только сухой смешок, не меняясь в лице. Да и то это давалось ему с большим трудом.

Митя, не удержавшись, улыбнулся этому описанию. И Маевский вдруг увидел его совсем другим. Парень был старше, чем ему показалось: не двадцать, скорее, двадцать пять. Всё в его лице было некрасивым: длинный кривой подбородок, обрубленный на конце, сросшиеся густые брови на разной высоте, нос, извилистый, словно он от лба долго пытался найти дорогу к верхней губе и не сразу выбрал правильный путь… И при всех этих неправильностях его лицо казалось цельным. Как будто только такой нос или только такие брови и могли существовать на нем.

– Да, папа был мужчина серьезный.

Гройс снова разлил водку по стопкам.

– За твоего отца, – сказал он. – Светлая память. Самоотверженный был человек. Никита, хватит сидеть в стороне, присаживайся к нам. Это – Дмитрий Петрович, сын моего знакомого, ученый, между прочим… Митя, это Никита, мой водитель.

Никита пожал протянутую широкую ладонь.

– И что же отец тебе ответил? – спросил Гройс.

– Он сказал: «Я повстречал человека, который изменит наши жизни. Сначала мою, а затем твою». Я решил, что наконец-то папа нашел женщину, но он отмахнулся от меня: «Тебе бы только о любви! Это всё сущая глупость рядом с моей находкой. Она бесценна, Митя». Я его спросил, что же это такое. А он прищурился и спрашивает с таким, знаете, детским лукавством: «Ты веришь в гадалок?» Я едва не поперхнулся. Папа – и гадалки? Он всю жизнь высмеивал эту паранормальную ерунду. Папа – человек цифр.

– Потомственный бухгалтер, как он однажды сказал о себе, – пробормотал Гройс.

– Я ответил, что в гадалок верю, потому что регулярно встречал этих дам у вокзалов, пока их полиция не разогнала. А вот в правдивость их гаданий – нет. Тут отец стал еще веселее. «Напрасно, – говорит, – напрасно! Одна гадалка раскинула карты и пообещала, что нас ждут богатство и слава. Слава достанется тебе, а богатством я, конечно, поделюсь». Ну, я спросил, чувствуя себя довольно глупо, можно ли ей верить. Отец так и вскинулся: «Ни в коем случае! Она только и делает, что лжет. Но я – счастливое исключение. Для меня – только правда и ничего, кроме правды».

– Да, это не слишком-то похоже на его манеру выражаться…

– Повторюсь, он был очень возбужден. Похлопал меня по руке, сказал ласково: «Митя, некоторым предсказаниям можно и нужно верить. Подробности излишни, но когда всё сбудется, ты узнаешь первым».

– Что было дальше?

– В последний раз мы с ним виделись за полторы недели до его смерти. Отец был не в таком приподнятом настроении, как в предыдущую нашу встречу, и очень погружен в свои мысли. Вы же знаете, он всегда был внимателен ко мне. Так вот, мне показалось, что он меня едва слушает. А я рассказывал ему, что планирую отпуск, и попросил у него денег взаймы. Он обещал полгода назад, что поможет с оплатой поездки.

Маевский про себя хмыкнул. «Здоровый лоб ездит отдыхать на деньги папаши. Ай, красава!». Однако вызвать в себе раздражение к Мите больше не получалось.

– И вдруг отец как-то сморщился и говорит: «Прости, Митя, но денег нет». Я сначала даже не понял. «Я всё потратил», – сказал он. А там была большая сумма, и поймите меня правильно, я считаю, что папа может распоряжаться деньгами как ему вздумается… Но при его экономности это было так странно! Я не удержался, спросил, на что именно. Он как-то занервничал и ответил: «Позже, всё позже. Прости, но пока твоим отпуском придется пожертвовать». Меня словно за язык кто-то дернул. «Это как-то связано с твоей гадалкой?» Он помедлил и кивнул. Тут мне стало не по себе, потому что отдать деньги гадалке – это настолько не похоже на отца, что даже представить нельзя! Я встревожился всерьез, но не из-за отпуска, вы понимаете? А потому что это какая-то глупость несусветная! Но он очень строго пресек мои расспросы. А через полторы недели застрелился.

– Что было в записке? – спросил Гройс.