Разумеется, он лукавил, ведь знал, что, потеряв Шэнь Цяо, школа Сюаньду отправила людей на поиски, и те в свое время с ног сбились, обыскивая место поединка. Им не суждено было найти ни следа, ведь к тому времени Янь Уши уже велел подобрать Шэнь Цяо и унести его с собой. И всё же, зная все обстоятельства, он не желал сказать о даосах ни единого доброго слова. В конце концов ему страстно хотелось увидеть, как Шэнь Цяо совершенно отчается, падет духом и из добросердечного, пусть и нищего, праведника превратится в изгнанника, озлобленного на весь белый свет.
Но усилия Янь Уши были тщетны: на язвительные речи Шэнь Цяо не ответил ни словом. Отыскав поблизости подходящий валун, он осторожно присел на него, дабы передохнуть.
Причина в том, что Шэнь Цяо всегда подмечал за Юй Аем исключительное упрямство и врожденную жажду славы и выгоды. Во всем, что бы тот ни делал, он стремился к совершенству и наибольшей пользе, и эта привычка у Юй Ая была с самого детства. Не окажись он в монастыре горы Сюаньду, кто знает, куда бы завела его судьба. Быть может, он стал бы вторым Янь Уши. Однако это исключительное прилежание досталось обители праведников: Юй Ай отдал всего себя, все свои помыслы горе Сюаньду и с тех пор ни о чем кроме не заботился. Соученики видели в нем родного брата, питали к нему любовь и уважение, чем переменили честолюбца и отогрели его каменное сердце. И Юй Ай платил им той же любовью. Вторым Янь Уши он все же не стал, и оттого Шэнь Цяо поверил в его искренность. Мог ли он заподозрить в своем шиди предателя? Пожалуй, даже Ци Фэнгэ, будь он жив, не предугадал бы случившегося на горе Сюаньду.
К тому же Шэнь Цяо не имел права роптать: он сам потерпел поражение от тюрка Кунье, сам опозорил себя на глазах мастеров вольницыцзянху и разом лишился своего положения и доброго имени. Юй Аю ничего не оставалось, кроме как взять обязанности настоятеля-чжанцзяо на себя и после заступить на этот пост. Никто бы не счел его недостаточно опытным, соперников у него не было. Пусть даже Шэнь Цяо выжил после падения, но претендовать на место главы Сюаньду никак не мог, да и постыдился бы требовать свое у братьев по учению. Иными словами, этот случай определил положение Юй Ая раз и навсегда.
Возвышение шиди казалось закономерным, однако Шэнь Цяо смущало то, как горячо Юй Ай клялся в верности Сюаньду, с каким волнением говорил о трудностях и терзаниях, с которыми ему довелось столкнуться, и как пылко заверял, что готов на все ради величия родной школы.
Если Юй Ай говорил правду и действительно стремился не просто к главенству, то и его сговор с Кунье касался не только предательства и устранения прежнего настоятеля. Союз с тюрками, безусловно, подразумевал куда более значимые свершения.
Придя к этому выводу, Шэнь Цяо нахмурился. Но сколько бы он ни размышлял, а догадаться, что задумал Юй Ай, не мог. К тому же думать об этом было затруднительно: голова страшно болела, виски как будто пронзали раскаленные иглы, и Шэнь Цяо пришлось повременить с этим вопросом. Но кое-что он знал определенно, и это касалось тюрок.
Восстание пяти варварских племен погнало цзиньцев на юг, и с тех пор Поднебесная пребывала в раздробленности: рождались и терпели крах новые царства, династии их беспрестанно сменялись. Но в таких империях, как Чжоу и Ци, государями стали владыки сравнительно просвещенные. Хотя те и произошли от северных варваров, но за многие годы переняли традиции ханьцев и теперь во всем походили на них. Решись кто-нибудь из них объединить Поднебесную, и народ, быть может, и согласился бы на такого правителя, пусть и не без ропота. Но тюрок никто не желал терпеть. Те придерживались совершенно варварских обычаев: преимущественно кочевали и пасли скот, совершали набеги на соседние государства и беспрестанно грабили города. Народ знал за ними слишком много дурного, считая тюрок от природы свирепыми и непредсказуемыми. И никто бы не принял тюркских вождей за просвещенных государей. А потому нет оснований полагать, что Юй Ай без причины пошел бы против всей Поднебесной и презрел укоренившиеся представления о тюрках. Проще сказать, союз с тюрками явно сулил ему баснословную выгоду.
Но что он замышляет? Что могут предложить ему тюрки? И какая польза от этого Сюаньду?
Безусловно, Шэнь Цяо не мог обсудить свои догадки с Янь Уши. И хотя сейчас они гораздо ближе, чем незнакомцы и случайные попутчики, но приятелями так и не стали. Сверх того, Янь Уши сумасброд, нрав у него переменчивый – как можно говорить с ним о серьезных вещах?
Смирившись с тем, что понимания у Демонического Владыки не найдет, Шэнь Цяо остался один на один со своими мыслями. И смутные догадки не желали отпускать его: он раз за разом перебирал собранные сведения, но так и не смог постичь сути происходящего, словно смотрел на все сквозь туманную завесу. Такие же смутные образы тревожат взор, когда стремишься разглядеть двор сквозь тончайшую бумагу оконного переплета.
– Достаточно отдохнул? – вдруг осведомился у него Янь Уши.