— Говорить своей жене, что ты ее любишь, не имеет ничего общего с поэзией. — Я закрыла рот, когда Мила пошевелилась между нами, но было слишком поздно, и ее глаза, моргнув, открылись.
— Вы двое ссоритесь?
— Нет, мы просто кое-что обсуждаем. Тебе не о чем беспокоиться, дорогая, — я погладила ее по щеке.
— Мне показалось, я слышала, как вы говорили о поэзии.
— Верно, я рассказывала Магни о мощном стихотворении, которое ты мне сегодня прочитала.
— Это мое любимое. — Мила зевнула и положила голову мне на плечо. — Мы должны прочитать его Магни.
— Это отличная идея. Мы сделаем это позже.
Мила посмотрела на меня так, словно в ней что-то щелкнуло.
— Помнишь свою любимую часть из стихотворения о комплиментах? Ты должна по-настоящему гордиться собой, Лаура.
— Почему?
— Потому что ты сказала, что тебе было тяжело делать комплименты другим людям и говорить о них приятные вещи, и все же ты сказала все эти удивительные вещи о Магни. Теперь он знает, что ты была влюблена в него много лет, прежде чем выйти за него замуж, и что ты считала его самым красивым из всех мужчин.
— Настоящий гребаный принц, — тихо сказал Магни и опустил глаза.
Мила повернула к нему голову.
— Что ты сказал?
— Ничего.
Она снова зевнула.
— Магни, когда ты впервые понял, что любишь меня?
Он выглядел застигнутым врасплох.
— Эм, я не знаю.
Мила закрыла глаза и улыбнулась.
— Я поняла, что люблю тебя, когда мы сидели под звездами и разговаривали, и ты держал меня за руку. Я любил тебя, когда тебе пришлось уйти из школы, и ты подобрал меня и сказал, что возьмешь с собой на память. Ты больше ни с кем так не поступал, и это заставило меня почувствовать себя особенной.
— Ты особенная, — прошептал ей Магни. — Я сказал тебе, что думаю о тебе как о дочери.
Мила одарила его самой милой улыбкой.
— Это делает меня счастливой.
Кадык Магни дернулся у него на горле, и он наклонился и поцеловал ее в макушку.
Глаза Милы были прикрыты, когда она посмотрела на меня и снова зевнула.
— Лаура, когда ты поняла, что любишь Магни? Это было, когда он предпочел тебя твоей сестре?
Я не торопилась, прежде чем ответить.
— Нет, это было примерно через месяц после того, как мы поженились. Я неважно себя чувствовала, и он принес мне поднос с завтраком. Магни никогда не спрашивал меня, что мне нравится по утрам, но он выбрал мои любимые блюда.
Магни заерзал на своем сиденье.
— Не потребовалось много мозгов, чтобы сообразить. Ты каждый день в течение месяца выбирала на завтрак одни и те же четыре блюда.
Я посмотрела ему в глаза.
— Суть в том, что ты заметил.
Мила еще не закончила и спросила Магни.
— Когда ты понял, что любишь Лауру?
Магни почесал руку.
— Это долгая история.
— Расскажи нам.
— Это нехорошая история, и только Хан и Финн знают об этом.
— Мы никому не скажем, — пообещала Мила. — Ты можешь нам доверять.
Магни глубоко вздохнул.
— Хорошо, я расскажу тебе, но предупреждаю: я могу тебе не понравиться, когда ты услышишь правду.
Мое сердце учащенно забилось от серьезности его тона. Магни позволял нам увидеть, что находится за высокой стеной, которой он себя окружил, и я боялась дышать и пропустить хоть слово из того, что он говорил.
Глава 27
Завершение эры
Магни
— Все, кто знал моего отца, боялись его. Если они не боялись, то были дураками. Он был безжалостным, сильным, властным и часто жестоким, — сказал я Миле и Лауре, которые обе лежали на кровати и смотрели на меня широко открытыми глазами.
— Я был любимым сыном своего отца, и именно благодаря ему я вырос и стал лучшим бойцом в этой стране в раннем возрасте. Мой отец был неумолим и доводил и меня, и Хана до крайности. Поскольку Хан был его первенцем, ему всегда было хуже. Я полагаю, мой отец был таким же, как все правители до него; он хотел сохранить свое наследие. Мы с Ханом жалели, что нас, сыновей, не было рядом, чтобы разделить бремя его несбыточных ожиданий.
— Воспитание наследников престола было для него первостепенной задачей, и с того момента, как нам с Ханом исполнилось восемнадцать, он был одержим идеей, чтобы мы женились и завели собственных детей.
— Хан не проявлял никакого интереса к турнирам. Возможно, это был его собственный способ взбунтоваться, но он заплатил высокую цену. Наш отец делал все, чтобы оказать на него давление, обвинял его в гомосексуализме и унижал при любой возможности.