Впрочем, я недолго любовалась кровавыми каплями. Внезапно алые знаки на моем теле тускло засветились, и кожа под ними начала весьма ощутимо гореть. С каждым произнесенным заклинанием, она накалялась все сильнее. Плохо то, что я ничего не могла сказать. Любое вмешательство, даже самое незначительное, могло повлечь за собой срыв ритуала. Именно поэтому я была вынуждена стиснуть зубы и молчать. От напряжения у меня свело пальцы, на лбу выступил пот. Кожа горела так, что приходилось дышать через раз, чтобы не застонать. Словно эти знаки и символы ставили на мне клеймо.

— Ваши руки, — торжественно возвестил господин Гадбрант.

Я без слов подчинилась, мечтая, чтобы это все как можно скорее закончилось. Даже не вздрогнула, когда клинок чиркнул по ладоням, оставляя на них тонкие порезы.

— Соедините ваши руки.

И снова мы молча подчинились, прижав ладонь к ладони, порез к порезу. Небольшое жжение до этого было лишь жалким подобием той боли, от которой сейчас разрывались мои плечи и ключицы.

Пожилой маг вновь зажег травы, от которых засвербело в носу, и запел древние заклинания.

Я смотрела в глаза инквизитору. Куда-то в сторону, например, просто не получалось. Так мы и застыли, уставившись друг другу в глаза и с трудом дыша.

Господин Гадбрант вновь принялся размахивать вокруг нас ножом. Раз, второй, третий. А на пятый моя запечатанная сила хлынула из дракона таким неконтролируемым потоком, что терпеть это стало невыносимо. Задрожав всем телом, я уже не могла сдержать крик и непременно завопила бы, но не смогла.

Дракон рывком притянул меня ближе, прижался и впился губами в мои, ловя и гася крик. Поцелуй ощущался неправильным: слишком бесцеремонный, резкий, подавляющий. Его и поцелуем-то назвать было сложно — просто грубое насилие, призванное сломить сопротивление. Но почему-то он, — поцелуй! — вызвал внутри такую бурю эмоций и желаний, какую не вызвали ласки принца. А ведь наследник явно старался, в отличие от грозного инквизитора. Удивительно, но я даже на какое-то мгновение забыла о боли, горящей коже и магии, которая бурным потоком вливалась в меня, снося все на своем пути. Обо всем забыла, кроме напористых и таких неожиданно мягких губ дракона, его вкуса и терпкого аромата.

Хорошо хоть это умопомрачение длилось всего пару секунд. Вернулась боль. И я задергалась, задрожала в его руках, вновь пытаясь вырваться и закричать. До безумия хотелось кричать. Во весь голос! Чтобы весь дворец услышал! И от этого желания боль становилась все сильнее, распирая, сводя с ума. Я уже ничего не видела, не слышала и не понимала, все растворилось в этой непонятной боли.

«Ведь не так должно быть. По-другому!»

—… блокируй… блокируй!

—… не может быть… вот тебе и девочка-припевочка…

—… держи. Крепче держи. Не дай закричать!

—… не дай…

Слова, какие-то непонятные, путанные, неразборчивые. Рядом кто-то что-то упрямо твердил, продолжая удерживать меня, но я не понимала. Не желала понимать.

Перед глазами то темнело, то начинали вспыхивать ярко-красные круги. Они из маленьких стремительно разрастались, становясь огромными и такими красивыми.

«Пустите. Пустите! Пустите!!!»

Круги становились все больше, и темнота отступила.

А потом неожиданная тишина и приглушенный свет.

Внезапно я увидела себя в своей комнате. Нет, не той, что выделили во дворце с этими жуткими пестрыми пионами на стенах, а та другая… моя комната в замке отца. Я ведь помнила эти нежно-розовые стены с расписными белыми цветами, уютную мягкую мебель. А еще куклу в большом голубом платье с золотистыми кудряшками.

— Мама, — простонала я.

Она тут же оказалась рядом. Бледная, в домашнем платье, с заплаканными глазами. Упала перед кроватью на колени, хватая мои горячие руки и прижимая их к своим губам.

— Я здесь, милая. Я здесь, моя хорошая.

Ее глаза и даже губы ощущались такими холодными, что я невольно всхлипнула. Мне так не хватало этой прохлады.

— Жарко, мама… жарко.

— Потерпи, моя милая, — заливаясь слезами, прохрипела она. — Потерпи немножко. Скоро станет легче.

— Мама, — снова повторила я, удивляясь, почему у меня такой странный голос. Будто детский.

— Девочка моя, только потерпи, — уговаривала родительница, а слезы все лились и лились из ее глаза.

Хлопнула дверь и в комнату вбежал папа — растрепанный, взволнованный с лихорадочным блеском в глазах.

— Как она?

Он опустился рядом с мамой, а та вместо того, чтобы прильнуть к мужу, вдруг отшатнулась.

— Ребекка, как Шерри?

— Плохо. Ты что не видишь, плохо ей, — прошептала мама. — Жар не спадает, никакие средства не помогают. Я уже все испробовала. Ты же обещал мне… ты же мне обещал.

— Все будет хорошо. Я знаю, что делать.

— Надо рассказать. Слышишь? — выкрикнула она, одарив папу злым взглядом.

Мама никогда на него так не смотрела.

— Нельзя, — покачал он головой. — Ты ведь понимаешь, что нельзя. Если верховный узнает… он убьет ее.

— Мы не можешь этого знать!