— Порошок… — доверчиво ответил он и вдруг забеспокоился: — Листы не помялись? Мне листы сдавать…

— Листы целы, — заверил я. — Что за порошок? Что вы должны были сделать?

— Сказали, что порошок без вкуса… действует наверняка… — Он хихикнул. — Сказали, как вы выпьете, так сразу и поплывете. А я позвоню. Куда?.. — Он задумался и просиял: — Номер в кнопочном. Второй телефон, кнопочный… отзвониться, как доктора увезут. Какого доктора?

— Меня, Валера. Я доктор. Куда меня должны были увезти?

— Так скорая же внизу… своя… — Он поискал что-то глазами по потолку. — К главному повезут. У главного там все готово. Койка, бумаги… комиссия у него своя, сказали, оформят как надо… Кондрат Зигмундович — голова… Типа доктор сошел с ума, вальтанулся, забредил прямо на переговорах, вот и девушка подтвердит, что доктору стало плохо… Кто психа слушать будет?

Я слушал и молчал, и диктофон в куртке на соседнем стуле слушал вместе со мной.

— Кто тебе это поручил, Валера? — спросил я тем же ровным тоном.

— Роман Александрович… — выговорил он нежно имя заказчика. — Михайленко. Ух, серьезный человек! Он и проинструктировал, что доктор должен сорваться прилюдно… не дома, не в подъезде где-то там, а на виду у всех… — Тут его унесло, он побормотал что-то про «Хавал», с которого его кореш Жека меня пас, и про гостиницу с завтраком, потом посмотрел сквозь меня и вернулся: — Короч, при людях чтоб. Чтобы все видели. Забашляли ого-го! Там аванса одного хватит на хату в Перми!

— А деньги откуда? — спросил я.

— А деньги… — Гнатюк хихикнул, и мне стало ясно, что времени у нас все меньше: за эйфорией пойдет каша. — А деньги-то бабские! Вдова одна бешеная… я ее не видел… Роман Александрович рассказывал… Требование у нее было отдельное, чтобы у всех на глазах… чтобы в дурку… и чтобы по Москве потом говорили, что у доктора крыша протекла… Ха-ха! Пусть, говорит, все видят, какой он… Вот же стерва…

Он еще что-то бормотал, но я уже не слушал. Вдова? Имени он не назвал, да оно и не требовалось, я знал только одну вдову, от которой на днях ушел, хлопнув дверью. Она же как раз говорила мне в лицо, что мешающих людей жизнь обычно убирает сама. Жизнь, значит. С доставкой в чашке. Ну-ну.

Больше работать было не с чем, все и так понятно. Да и времени своего жалко, сколько еще впереди нужно сделать!

Я вытащил телефон и набрал Владимира.

— Владимир Николаевич, Епиходов. Пресня, бизнес-центр «Октябрьский», восьмой этаж, переговорная. Человек по фальшивой визитке час назад попытался напоить меня скополамином, я поменял чашки, он выпил сам и сейчас рассказывает мне, кто его послал. Действующие лица все те же — вдова и толстяк. Диктофон все записал. Внизу, вероятно, дежурит скорая, которая не скорая.

— Дверь закрой изнутри и никого не впускай, — чуть подумав, сказал Владимир. — Ничего не трогать, чашки не мыть. Скорую снизу примем сами. Пятнадцать минут. И это, Сергей… не геройствуй, понял?

— Да тут нет поля для геройства, — ответил я, глядя, как Гнатюк пытается поймать ускользающую от него ручку. — Тут теперь врач нужен.

И это было чистой правдой. Что бы этот человек ни собирался со мной сделать, сейчас у него разгонялся пульс, который дошел уже до ста тридцати, ползла вверх температура, и доза, рассчитанная на мои сто с лишним килограммов, гуляла по его сосудам.

Заперев дверь, я расстегнул ему воротник, стянул с него пиджак и уложил пострадавшего на пол на бок, подсунув валик под голову. Потом приоткрыл окно и остался сидеть рядом на корточках и внимательно следить за жизненными показателями, выдаваемыми Системой. Оказывать первую помощь собственному отравителю мне за две жизни еще не приходилось. Впрочем, пациент есть пациент, а счеты с ним будут сводить другие люди и в другом месте.

Группа Владимира уложилась в двенадцать минут. Приехали двое в штатском, которые с порога развернули удостоверения и принялись оформлять осмотр по всем правилам, с понятыми из охраны бизнес-центра, врач с чемоданчиком и сам Владимир Николаевич — в пальто, без шапки, и такой спокойный, будто заехал за забытыми документами.

Врач поставил Гнатюку катетер и прицепил к нему переносной монитор, а штатские упаковали и опечатали чашки, термос, найденный в комнатке за дверью, папку и оба телефона.

Рыдающую девушку с ресепшена, доложили Владимиру, уже допрашивали. По ее словам, она разлила чай из хозяйского термоса и знать не знала, что там. Вот только почему тогда в одной чашке был скополамин, а в другой — нет? Сообщница.

Липовую скорую взяли там же, у подъезда, тихо и без пыли вместе с водителем и «фельдшером».

Про второй телефон, кнопочный, Гнатюк успел рассказать сам: с него полагалось «отзвониться, когда доктора увезут».

— Вот с него и отзвонимся, — сказал Владимир, выслушав. — Сами. И скажем ровно то, что им полезно услышать.