Он сказал это между делом, с добродушной ухмылкой. Причем сморозил антинаучную чушь: сосудам не все равно, ешь ты рыбу или пельмени, бегаешь по утрам или коптишь легкие табаком. Давление, привычки, наследственность, состояние стенки — все имеет значение. Но Михайленко сейчас играл роль не ученого. Он изображал своего в доску добряка, который ляпнул глупость за бокалом вина.

Только ляпнул он ее слишком вовремя.

И я задумался: это была просто дежурная пошлость про судьбу или он заранее подводил к мысли, что моя смерть была естественной, неизбежной и вообще написанной где-то там, на роду?

— Абсолютно с вами согласен, Роман Александрович, — наконец сказал я. — От генетики, от того, что на роду написано, много что зависит в здоровье сосудов.

За столом стало тише на одну секунду. Ирина поправила цепочку-бретельку платья, съехавшую на плечо, а я, закрыв меню, посмотрел на Лысоткина.

— То есть, Сергей, ты сейчас хочешь оспорить результаты многих исследований о пользе рыбы? — усмехнулся Лысоткин. — Или что ты хочешь сказать?

— Хочу сказать, что рыбка, которую любил академик Епиходов, была ни при чем, — сказал я. — Иногда человека губит не то, что он ест.

Лысоткин открыто, расслабленно улыбнулся и развел руками.

— Вот именно. В нашем деле все решает не еда, а компания. Пора тебе, Сергей, подумать, кто теперь будет твоим научным руководителем. Потому что Борька Терновский — дурак, это все знают, а на школе покойного академика… — он сделал паузу, хитро прищурившись, — знаешь ли, диссертацию у нас не защитишь.