– Ну что ты несешь, Люда, – перебивает ее бабушка. – Ты лучше спроси у Пети, куда делась их дружба. Если он, конечно, скажет правду.

– Вот только не надо валить с больной головы на здоровую!

– Иди к себе, Люда, не скандаль тут. И без тебя тошно, – бабушка распахивает входную дверь.

Тетя Люда переступает порог, но напоследок бросает:

– Ну, спасибо, соседи. А я им еще туфли новые отдала… носи, Леночка, на здоровье… А Леночка…

Бабушка захлопывает дверь, отсекая ее голос. Вид у нее расстроенный донельзя. Она подходит ко мне, обнимает, приговаривая:

– Ничего, Леночка, всё наладится. А с Людой я потом сама поговорю…

– И туфли отдай.

– Отдам, отдам.

Ночью мучаюсь, не сплю. Ворочаюсь и прокручиваю в уме наш завтрашний разговор с Германом. Придумываю, что скажу. Представляю, что он мне ответит. И молюсь: лишь бы всё получилось!

***

На следующий день жду назначенного часа и одновременно страшусь предстоящей встречи. А ближе к двум у меня уже такой мандраж, что невооруженным глазом заметно. Сижу как на иголках. В половину третьего выскакиваю из дома. Хорошо хоть бабушка ушла в магазин, и мне не пришлось объяснять, куда я направилась.

Подхожу к парку, а у самой сердце беснуется и чуть из горла не выпрыгивает. И опять себя накручиваю: а вдруг Герман не поймет? А вдруг вообще не придет?

Выворачиваю с тропинки к небольшой площади и вижу: он уже на месте. Сидит на нашей скамейке, смотрит на фонтан, а затем поворачивает голову в мою сторону…

60. Лена

Герман не сводит с меня пристального взгляда, пока я иду к нему на одеревеневших ногах. Лицо его совершенно нечитаемое сейчас. Что он думает, что чувствует, чего ждать от нашего разговора – по нему невозможно понять.

Он всегда хорошо собой владел, не то что я. Уже сейчас чувствую, как меня потряхивает, хоть я и креплюсь изо всех сил. Только бы не заплакать при нем, а то в последнее время чуть что – и у меня сразу слезы.

Я подхожу, и Герман привстает. Здоровается. И садится опять только после меня.

Сегодня Герман ничуть не злится. Он абсолютно невозмутим и даже улыбнулся мне краешком губ в знак приветствия. Он безупречно вежлив и галантен, но… бесконечно, невыносимо далек. Как совсем чужой. Мы сидим рядом, а ощущение, что между нами неодолимая пропасть.

Знает ли он, что его равнодушие, пусть даже деланное, самое жестокое наказание для меня? Когда он такой, я теряю всякую опору и чувствую себя в сто крат несчастнее.

И, как назло, забываю все слова, которые вчера ночью придумала.

– Герман, – выдавливаю из себя, – вчера… это было…

– Совсем не то, что я подумал, – заканчивает за меня Герман с еле заметной усмешкой.

– В общем, да.

– Ясно. Это всё или что-то еще? – спрашивает он будничным, едва ли не скучающим тоном.

«Нет, не всё! Выслушай же меня нормально! И хотя бы постарайся понять…» – хочу ему крикнуть. Но крик застревает в горле, будто меня кто-то держит за шею. Стискивает так, что с трудом втягиваю воздух.

Отвернувшись к фонтану, я молчу, пытаясь взять себя в руки и все же не расплакаться. Но Герман хотя бы не уходит.

– Я не хотела идти к Петьке вчера, – наконец говорю ему глухо, через силу. – Я правда собиралась в библиотеку. У меня даже книги с собой были. Его мама меня встретила в подъезде и попросила отнести ему поесть. Я не могла ей отказать…

Он молчит, будто ему все равно.

– Герман, ты слышишь? Я не хотела, так получилось…

– Ну ладно, пусть так. Только что это меняет?

– Разве для тебя не имеет значения, случайно так вышло или я намеренно нарушила свое обещание и пошла к нему?

– Для меня имеет значение то, что ты соврала мне, – чеканит он, глядя мне в глаза, и его взгляд пронизывает насквозь как ледяные иглы.

– Я… я просто не хотела говорить тебе об этом по телефону. При встрече я бы обязательно тебе сказала. Я думала, ты не поймешь. Опять рассердишься… сбросишь звонок… мы поссоримся. Герман, ну не заставляй меня все время оправдываться! Я так от всего этого устала!

– Разве я тебя заставляю? Это ведь ты захотела поговорить. А я тебя просто слушаю. И честно отвечаю на твои вопросы.

– Герман, я ничего дурного не сделала… я не предавала тебя. Ну пойми же! Петькина мама всучила мне этот злосчастный пакет, потому что ее вызвали на работу. А я не могла отказать… ну, ведь это обычная помощь, не более… Не надо из этого делать трагедию.

– Как скажешь, – пожимает он плечами равнодушно.

Герман как будто отдаляется с каждой минутой еще больше, хотя куда уж. Он словно возвел вокруг себя глухую, непроницаемую стену, сквозь которую я пытаюсь пробиться, но без толку.

– Ты сейчас как… робот, – выдыхаю я с горестным полустоном. – Ты не хочешь меня услышать, не хочешь понять, а ведь обещал, что постараешься…

– Почему же? Я тебя услышал и понял.