Но потом началась дегустация. Нас заставили выстроиться в шеренгу и ждать, пока «высокое жюри» соизволит вынести свой приговор. Пока мы стояли, я обвёл взглядом зрительный зал. И вдруг похолодел. Там, в полумраке VIP-ложи, за тонированным стеклом, я разглядел знакомый силуэт. Граф Всеволод Яровой. Он сидел один, чуть подавшись вперёд, и даже отсюда, с такого расстояния, я чувствовал на себе его тяжёлый, внимательный взгляд. Он изучал. Препарировал. Медальон под рубашкой тут же отозвался и задрожал. Еле заметно, как струна, которой коснулись, — тихая, низкая вибрация, полная тревоги.

Первой своё творение на суд понесла Антонина. Она плыла, как огромный ледокол, гордо неся перед собой тарелку. Я с трудом сдержал смешок. На тарелке лежал тот самый кусок мяса фиолетового цвета, щедро залитый каким-то блестящим, переливающимся соусом. Рядом, для пущей красоты, возвышалась горка из чего-то, сильно смахивающего на синий рис, а сверху всё это безвкусие было щедро посыпано золотой пылью. Зрелище было такое, будто какой-то сказочный единорог плотно поужинал, но его организм не справился.

— Представляю вашему вниманию «Императорскую слезу»! — прогрохотала она. — Нежнейшее мясо пустынного кракена, маринованное в эссенции «Дыхание вулкана» и томлёное в соусе из «Слёз грифона»!

Судьи с преувеличенно важным видом отрезали по микроскопическому кусочку. Долго жевали. Лысый критик задумчиво мычал, усатый — важно кивал, а женщина просто смотрела в потолок.

— Что ж, Антонина, — наконец произнёс усатый. — Это… ярко. Да, очень ярко. Магическая составляющая чувствуется сразу. Мощный, насыщенный вкус. Вы, как всегда, не изменяете своему стилю.

Ещё бы ему не быть насыщенным, — мысленно хмыкнул я, чувствуя, как взгляд графа из ложи буквально буравит мне затылок. — Она же высыпала туда половину алхимической лаборатории. Странно, что у них до сих пор языки на месте.

Следующим был пижон Жорж. Его блюдо было полной противоположностью. На огромной белой тарелке лежал крохотный обжаренный ломтик гусиной печени. Рядом с ним — ровно три капли какого-то соуса и один-единственный, тонкий трюфеля.

— Фуа-гра с трюфельным демигласом, — лениво процедил он, едва не зевая от скуки. — Классика, господа. Вечная, непоколебимая классика.

Судьи снова отрезали по кусочку, который был меньше ногтя на мизинце. Жевали ещё дольше, томно закатывая глаза.

— Изысканно, — вынесла вердикт женщина в побрякушках, одарив Жоржа мимолётной улыбкой. — Безупречное следование всем канонам. Очень тонкая, я бы даже сказал, ювелирная работа с текстурами. Элегантно.

Элегантно пусто, — снова подумал я, невольно коснувшись груди, где под тканью рубашки продолжал вибрировать медальон. — Ни одной живой мысли, ни капли эмоций. Просто дорогая и скучная еда для таких же дорогих и скучных людей, которые до смерти боятся попробовать что-то настоящее.

Потом были остальные. Нервный Викентий принёс свою утку с ананасами, которую судьи вежливо обругали, назвав «смелым экспериментом». Елена и Борис, представили свою простую курицу, про которую сказали «мило, по-домашнему».

Наконец, ведущий с преувеличенным, фальшивым восторгом объявил:

— А теперь — наш гость из Зареченска, Игорь Белославов! Человек, который сегодня обещал нам показать настоящую магию без магии!

Я чувствовал, как давление из VIP-ложи усилилось. Это было похоже на то, как на тебя медленно опускают тяжёлую стеклянную плиту. Дышать стало труднее. И всё же…

Я не стал ничего выдумывать. Просто выложил в центр глубокой белой тарелки большую, щедрую порцию своего рататуя, стараясь сохранить красивый, яркий узор из овощных кружков, и украсил всё это одним-единственным свежим листиком базилика. Просто, честно, без дурацкой мишуры.

Когда я поставил тарелку, на несколько секунд повисла тишина. Судьи смотрели на моё блюдо с откровенным недоумением. После фиолетового мяса и микроскопической печёнки моя простая, почти деревенская еда выглядела как бедный, нелепо одетый родственник на балу аристократов.

— И… что это такое? — с лёгкой брезгливостью в голосе спросила женщина.

— Рататуй, — спокойно ответил я. — Простые запечённые овощи в томатном соусе.

Жорж, стоявший в стороне, громко фыркнул. Я это услышал, но даже не повёл бровью.

Судьи неуверенно переглянулись. Усатый критик, который, судя по всему, был у них за главного, вздохнул так тяжело, будто ему предстояло не еду пробовать, а как минимум прыгать в ледяную воду, и первым взял вилку. Он с сомнением подцепил кусочек баклажана и помидора и нехотя, с видом мученика, отправил в рот.