Эрик перегибается через стол, доверяя этому шаткому куску рассохшегося дуба куда больше, чем тот заслуживает. Он открывает рот, но затем запинается, прикусывая нижнюю губу. Морщинки вокруг его глаз начинают разглаживаться, будто он перебирает в памяти далекое воспоминание. Возможно, одно из моих любимых: как мы устроили пикник под звездами в Теневом Лесу, а стайка спрайтов пришла украсть наш сыр. Он прогнал их кривой веткой, а потом мы смеялись до самого заката. В тот момент я почти поверила, что мы — возлюбленные, которым суждено быть вместе. Но правда была далека от этого.

Вспышка тьмы возвращает Эрика к реальности.

— Я расстаюсь с тобой. У меня нет выбора, — говорит он.

— Я не понимаю. Сегодня утром ты казался вполне довольным.

Пока я бормочу эти слова, я замечаю отражение своих вороновых волос в пустой серебряной тарелке — они спадают на спину спутанными локонами. Шикарные волосы, которые я, предположительно, унаследовала от матери, если бы когда-нибудь ее знала. И это возвращает меня к тому, почему я не могу потерять Эрика. Без него я остаюсь одна на этом огромном континенте, а быть одной — очень опасное положение. Особенно учитывая мое затруднительное положение. Почему мне кажется, что горло внезапно сдавливает?

Эрик роется в кожаном саквояже. С торжественным видом он извлекает лист плотного бледного пергамента с золотой восковой печатью в форме двух половинок одного сердца. Это письмо, подписанное и скрепленное печатью самой королевы Авроры, Богини Любви.

— Ты видела это? — спрашивает мой мучительно красивый, зеленоглазый, бывший парень.

— Конечно, видела. — Ложь. Понятия не имею, что написано в этом пергаменте, но мое самолюбие слишком уязвлено, чтобы признаться. Это действительно полностью моя вина. Плывя по течению любви Эрика, я заглушала боль дорогими бокалами шампанского и носила шелковые платья, которым самое место на чужом теле — на чьем-то гораздо более достойном. Выходит, я действительно заслужила эту участь.

— Тогда ты должна понять, почему у меня нет выбора, — говорит Эрик, его глаза встречаются с моими в тревожном танце, пока он разглаживает складки на пергаменте, выглядя так, будто хочет прыгнуть внутрь страницы, чтобы избавиться от этой ситуации. — Раз Богиня Любви постановила, что все старше восемнадцати должны пожениться к концу этой недели, выходит, я обязан взять в жены… — Его голос срывается на октаву выше, словно его ударили промеж ног. — И мой отец запретил мне жениться на тебе.

Его слова такие тяжелые, такие грузные, что на их фоне даже насыщенные бархатистые кексы в стеклянной витрине булочной кажутся легкими. Конечно, он женится на ком-то еще. Брак со мной был бы полнейшим идиотизмом. Женщина без магии, без наследства, без семьи, без приданого — разве что с язвительным характером и капелькой безумия, — выходит замуж за их единственного сына? Это было бы святотатством. Более того, если подумать, я удивлена, что наши отношения вообще продлились так долго.

— Секунду. — Должно быть, я действительно слушала недостаточно внимательно. — Богиня Любви постановила что? — Я выхватываю у него из рук пергамент, тот самый, на котором красивым каллиграфическим почерком выведена моя судьба. Прочитав, я рву его в клочья. Но даже после того, как он уничтожен, слова выжигаются в моей памяти.

Письмо от Ее Величества, Богини Любви:

Всем негодяям и язычникам, в том числе тем, кто меня сильно раздражает, и редким счастливчикам, находящимся в моей милости. Сим днем повелеваю всем смертным старше восемнадцати лет объединиться в священном браке к концу недели. Те, кто не внемлет моему божественному указу, будут обвинены в измене и лишены головы. Пусть любовь и удача, коими я пропитала сей мир, направляют ваши непостоянные сердца, ныне и во веки веков. Счастливой свадьбы!

— Ты добьешься того, что тебя убьют. — Эрик не мигая смотрит на мою кучку самодельного конфетти, мускул на его точеной челюсти подергивается. — Слово королевы — закон, и этот закон нельзя презирать или разрывать на куски. Тысячи людей гниют за решеткой за гораздо меньшие проступки, чем то, что ты только что совершила. — Пока его голос стихает до шепота, я оглядываю булочную, чтобы убедиться, что никто не подслушивает наш разговор.

Мы совершенно одни, если не считать столик пожилых дам в углу комнаты, хихикающих над содержимым книги, которая выглядит умопомрачительно, судя по иллюстрации целующейся пары на обложке. Они делят между собой персиковый кобблер1 и запрокидывают головы в беззаботном смехе, вызывая в моем сердце зависть. Я бы без колебаний обменяла Эрика на пару подруг.

— Словно мне есть ради чего жить, — замечаю я, чувствуя, как соль сыплется на разверстые раны моего сердца. — Если честно, я бы предпочла, чтобы боги оставались на небесах, где им и место.

Мои слова — измена. Я знаю это, и Эрик тоже знает, поэтому убирает влажные руки на колени, чтобы они ненароком не зажали мне рот.