— Все нормально. Я поеду в аэропорт. А ты можешь остаться в отеле. Номер оплачен... даже не помню, на сколько дней. Оставлю тебе свою кредитку. Живи там до моего возвращения, а потом решим, где будем базироваться, и, если придется жить на два города, как часто будем видеться. — Я слышу, как срываюсь на крик. Что-то идет не так. Меня накрывает паника. Тело бьет крупная дрожь, мышцы каменеют. Миа словно сжимается, отстраняясь от меня. Ее язык тела кричит об отчуждении. Улыбка исчезла, она прячет взгляд.

В этот момент замечаю «Макдоналдс». Возле входа стоят дети — маленькая девочка протягивает мальчишке свою картошку фри.

Я смотрю на них и невольно улыбаюсь, вспоминая нас в детстве. Миа всегда делилась со мной гамбургерами и картошкой.

И тут до меня доходит.

До меня доходит вообще все.

Я глушу мотор и поворачиваюсь к ней.

— Блядь, — хрипло выдыхаю я.

— Что такое? Тебе плохо? — В ее глазах мелькает испуг.

Я чувствую, как к горлу подкатывает ком, и ощущаю себя полнейшим кретином.

— Я чуть было все не испортил, да?

— Что? — не понимает она.

— Я чуть своими руками все не разрушил.

— Я не понимаю, о чем ты.

Ее нижняя губа предательски дрожит. Я в отчаянии зарываюсь пальцами в волосы.

— Я идиот. Я ни в какой Нью-Йорк не лечу.

— Что? Нет, ты должен! Тебя же уволят!

— Миа, мы с тобой миллион часов убили на разговоры о том, что ты хочешь быть для меня на первом месте. Ты боялась, что работа сожрет все мое время, а я клялся, что все понял! И что я делаю? — Я нервно смеюсь. — Нет. Мы только-только начали выстраивать отношения. Я не собираюсь мчаться в Нью-Йорк, оставляя тебя здесь собирать осколки. Ты этого не заслуживаешь, и мне это нахрен не нужно.

— Но работа... ты же сам сказал...

— Да плевать мне на работу! — Я снова смеюсь, с потрясающей ясностью осознавая, что это чистая правда. — В любой из возможных жизней я выберу тебя, а не миллиард долларов.

— Миллиард долларов? — потрясенно ахает она.

Я улыбаюсь, осторожно касаясь ее щеки.

— Ты для меня всё, Миа. Ты стоишь каждого блестящего цента, каждого золотого слитка, каждой стодолларовой бумажки и любого частного острова. Ты мое сердце. Я был полным кретином, когда даже допустил мысль поехать в аэропорт и бросить тебя.

— Что заставило тебя передумать? Ты же был так решительно настроен.

— Те дети.

— Какие дети?

— Возле «Макдоналдса». Маленькая девочка делилась с мальчиком картошкой.

— И что? Захотелось картошки фри?

— Нет. Это напомнило мне нас. Какими мы всегда были.

— Что ты имеешь в виду? — тихо спрашивает она.

— В детстве, если у тебя была картошка фри, ты всегда оставляла мне половину. Давала откусить свое мороженое. Делилась газировкой. Если я был без настроения, ты заставляла меня улыбаться. Пела мне дурацкие песни. Травила анекдоты. Танцевала. Мы смеялись до колик. Валялись на траве, глядя в небо. Купались до посинения. Читали одни и те же книги. Мечтали о будущем. И ты поддерживала каждый мой эгоистичный поступок, ничего не требуя взамен.

Я сглатываю ком в горле.

— Ты всегда была рядом, Миа. Я привык воспринимать это как должное. Ты была лучшим другом, о котором можно только мечтать.

— И я люблю тебя. Люблю всем сердцем. А значит, моя прямая обязанность — доказать, что я тоже всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Ты можешь просить меня о чем угодно. Можешь рассказывать мне все. Можешь быть собой.

Я понижаю голос: — Я не оставлю тебя сейчас. И вообще никогда не оставлю. Ты лучший друг, умеющий слушать, из всех, кого я знаю. Ты научил меня слушать других. Но я понимаю, что мне есть куда расти. Я звал тебя в Нью-Йорк, хотя ты прямым текстом сказала, что не хочешь ни в Нью-Йорк, ни в Англию. Коконат-Бич — твой дом. Значит, это наш дом.

Я крепко сжимаю ее ладони.

— Я не уезжаю, Миа. Я не бросаю тебя. Я остаюсь на Коконат-Бич. Я возвращаюсь домой.

Как я вообще мог допустить мысль, что могу не вернуться? Я безумно скучал по ней каждый день своей нью-йоркской жизни. Возвращение на остров стало для меня откровением. Видеть ее каждый день, быть рядом, слышать ее смех... Я словно заново начал дышать. Расстояние убивало меня. Наша дружба по телефону была лишь жалкой тенью того, что мы имели.

— Ты возвращаешься?

Ее челюсть отвисает от шока, но затем в глазах вспыхивает такая безумная, искренняя радость, что мое сердце делает кульбит. Миа не скрывает своего восторга. Я тону в ее огромных, доверчивых глазах — глазах, которые всегда были для меня тихой гаванью.

— Но ты же не хочешь здесь жить... Ты обожаешь Нью-Йорк...

— Я никогда не любил Нью-Йорк больше, чем любил быть с тобой.

— Но ты уехал. Оставил меня. Жил своей жизнью.

От этих слов мне становится физически больно. Неужели она правда так думала?

— Я не хотел уезжать навсегда. Я был влюблен в тебя с подросткового возраста и до смерти боялся, что мое сердце просто не выдержит — быть с тобой рядом каждый день и не иметь возможности назвать своей.

— Я не понимаю...

— Я не верил, что у меня есть хоть малейший шанс. Если честно, часть меня намеренно держала дистанцию. Я не мог смириться с реальностью: я люблю тебя, хочу тебя, нуждаюсь в тебе как в воздухе, а ты встречаешься с другими. Это ломало меня изнутри.