— Сомневаюсь, что человека можно загипнотизировать так, чтобы он покончил с собой.

— Если только он на самом деле этого не хочет?

— Возможно, — сказала Витт, взяла Харри за руку и потянула в сторону, пропуская других зрителей. — Я не убеждена, но, пожалуй, об этом стоит подумать.

— Хорошо, — сказал Харри, глядя вслед спине в сером пальто, исчезавшей в толпе на тротуаре. — Подумаем до завтра. Спокойной ночи, моя машина здесь неподалёку.

— Хорошо. Вот.

Она протянула ему билет.

Он непонимающе посмотрел.

— Полагаю, Катрине возместит расходы, — сказала она.

— На кино?

— Это же работа. Я бы с радостью списала билет на расходы. Уверена, кинематографисты, которые здесь были, тоже так сделают.

Харри что-то почувствовал. Волосы на затылке. Они поднялись дыбом.

— Думаешь?

— Мы, внештатники, должны списывать всё, что можно.

— М-м. Спокойной ночи. Созвонимся.

Я шёл прямо за ними, достаточно близко, чтобы услышать, как она говорит, что фильм ей понравился. Машинально представил, будто вышел с показа собственной картины, будто я — безымянный человек в толпе, который незаметно прислушивается к отзывам о своём произведении. Впитывал, как сильно они его любят. Или ненавидят. Это тоже приемлемо. Если мне удастся заставить их что-то почувствовать, я добьюсь успеха. Полицейский остановился, и я едва на него не налетел. Пришлось пройти мимо, поэтому остатка разговора я не услышал. Жаль.

Как бы там ни было, повторный просмотр меня вдохновил. Искусство всегда возникает как продолжение искусства, как беседа прошлого с настоящим. Реальность переоценена; только вымысел способен создать прекрасное и облегчить боль, которую всем нам причиняет эта проклятая реальность. Но, разумеется, зло изгоняется злом; лишь катарсис трагедии может очистить нас, чтобы мы вышли в мир с невинностью новорождённого. Последние сцены ещё предстоит разработать, а потом вы увидите целое во всём его фантастическом ужасе. Я стою в переулке и смотрю, как она проходит по улице впереди. Теперь она одна. Я выхожу следом.

ГЛАВА 51.

Грип выпрямил ноющую спину, отложил гаечный ключ и посмотрел на большой, похожий на жирафа операторский кран. Вздохнул.

Мелкие неполадки стали возникать слишком часто, и скоро должна была появиться крупная. Значит, крану требовалась серьёзная переборка — или верного трудягу пора было отправлять на пенсию. Он услышал звук, ощутил холодный сквозняк и понял, что кто-то только что вошёл через главный вход в студию «A». Грип посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Уборщики давно ушли, и в такой поздний час сюда обычно никто не приходил.

Дверь находилась в другом конце этой огромной пустой части павильона, затемнённой, если не считать его рабочего света. Поэтому Грип не видел, кому принадлежат шаги, коротким эхом отдававшиеся от бетонного пола и приближавшиеся к нему. В световой круг вошла фигура в пальто; голова и лицо были скрыты глубоким капюшоном. Некоторые на съёмочной площадке признавались, что убийства их напугали, но Грип к ним не относился.

Фигура остановилась и откинула капюшон. Грип понял, что ошибся: из-за роста он решил, будто это мужчина.

— Как дела? — спросила Кида Ширер.

Грип пожал плечами.

— В наклонной головке нужно заменить шарикоподшипник.

— Критично? Детали есть?

— Разберёмся. А ты что здесь делаешь так поздно?

— Я сегодня попросила художественный отдел заново оформить бар для лётчиков в студии «B». Хотела только проверить, всё ли они сделали, как я сказала.

— По продплану мы там снимаем только послезавтра?

— Хотела дать им два дня, чтобы они успели сначала сделать неправильно, а потом правильно.

Грип хмыкнул. Кида ему нравилась — и как человек, и потому, что прошла все ступени на съёмочной площадке, а значит, понимала проблемы каждого звена этого механизма.

— Я заглянула сюда, потому что увидела твою машину, — сказала она. — Ужасно, правда?

— Да, ужасно, — сказал Грип. — И совершенно непостижимо, конечно. Что Роберт был особенным, с этим никто не спорит, но чтобы он… да. Непостижимо.

— Да.

Она кивнула. Постояла, переминаясь с ноги на ногу.

— Завтра полиция придёт сюда меня допрашивать.

— Тебя? Почему?

Она сглотнула. Помедлила. Грип понял, что она зашла к нему потому, что хотела что-то сказать, и это явно давалось ей нелегко.

— Фелисия Хение была моей матерью, — сказала она.

— Ох, — сказал Грип. — Я… я не знал.

— Нет, очень мало кто знает. Я сяду, ладно?

Грип подвинул ей складной стул и сам сел на табурет.

— Я никогда с ней не общалась, — сказала Кида. — Приёмные родители рассказали мне, что у неё были проблемы с наркотиками и что она не хотела ни общаться со мной, ни чтобы меня связывали с ней. Я не знаю, из уважения или из стыда я пришла на похороны в капюшоне и отправила цветы анонимно.

Грип вздохнул.