Я поднимаюсь на второй этаж. В нашем «люксе» работает кондиционер, но воздух кажется спертым. Дениса нет. На кровати валяется его пиджак, на тумбочке лежит телефон. Он снова рассеян, в своем репертуаре. Видимо зашел в номер, и забыл телефон.

Экран загорается от уведомления.

Я не хочу смотреть. Я прожила с этим мужчиной шесть лет, доверяла ему самые серьезное операции, доверяла ему свою жизнь. Но пальцы тянутся к экрану сами. Пароль мой день рождения. Глупо. Удобно для него. Для меня это оказывается смертельно…

Сообщение в мессенджере. Контакт со смайликом вместо имени.

«Сегодня было невероятно. Ты сводишь меня с ума. Я не могу думать о том, что ты сейчас пойдешь в её постель. Когда уже закончится этот фарс с корпоративом? Я хочу тебя. Прямо сейчас»

Я читаю это раз. Второй. Третий. Внутри ничего не дрожит. Это профессиональная выдержка. Сначала приходит отрицание: может, это шутка? Розыгрыш? Нет. Текст слишком живой, слишком женский. Такой текст может написать только любовница. Алина?

Где-то внутри я знала. Знала, что мой идеальный мир, выстроенный из расписаний смен, стерильных халатов и ужинов вдвоем, - всего лишь карточный домик. Я просто не хотела смотреть правде в глаза. Но я же врач. Я должна ставить диагнозы, а не прятаться от них.

Я аккуратно кладу телефон на место. Иду в коридор. Оттуда, снизу, с садовой террасы доносится приглушенный смех. Я спускаюсь на несколько ступеней и застываю.

В тени старой липы стоят Денис и Алина. Он целует её шею, туда, где бьется сонная артерия. Она запрокидывает голову и тихо стонет. Я смотрю на них сверху, с лестничного пролета, как с операционного балкона. Смотрю на то, как моя жизнь разлетается вмиг на мелкие осколки.

Глаза остаются сухими. В голове бьется одна единственная мысль, четкая и острая, как лезвие скальпеля:

«А что теперь? Лечить? Ампутировать? Или просто закрыть дверь и сделать вид, что я ничего не видела?»

Глава 3

Я не сплю всю ночь.

В пять утра июльское солнце уже лезет в окна, и я смотрю на его бесстыжий свет с какой-то хирургической отстранённостью. Ложусь на спину, смотрю в потолок и считаю вдохи. Двадцать четыре за минуту. Частота сердечных сокращений восемьдесят два. Слегка повышена, но в пределах допустимого. Давление скакануло к полуночи, но сейчас стабилизировалось.

Я живой организм в состоянии стресса. Я могу это зафиксировать и описать. Я не могу это прекратить.

Денис возвращается в номер в начале четвёртого. Я слышу, как он крадётся по коридору, как щёлкает замок, как он раздевается в темноте, стараясь не шуметь. Я лежу неподвижно, дыхание ровное, я играю спящую. Но играть мне это никогда не шло. Врачи плохо притворяются: мы слишком хорошо знаем, как выглядит настоящий сон.

Он ложится на свою сторону кровати. От него пахнет потом, женским парфюмом Алины и чем-то летнем. Я закрываю глаза и чувствую, как от его тела исходит чужое тепло. Буквально час назад это тепло принадлежало другой. Я заставляю себя дышать глубже, чтобы не закричать.

В шесть утра я бесшумно встаю, принимаю душ, выбираю ледяной, чтобы сбить отёк с лица, и одеваюсь в то же летнее платье. Мне не хочется сейчас вытирать наряд, я не в том настроении.

Я приняла решение пока ничего ему не рассказывать. Пусть думает, что я ничего не знаю. Пусть этот утренний обход будет последним, где он считает меня слепой ду́рой. А потом… Я пока не придумал, что буду делать потом, но мне нужна небольшая пауза.

Я спускаюсь в конференц-зал до завтрака. Тишина. Только кондиционер гудит на всю мощность, пытаясь победить июльскую духоту. Здесь, в этом зале, я вчера произносила тосты. Я пила за его здоровье. За наше будущее, за новый аппарат МРТ, который приобрела на собственные скопленные средства.

Я сажусь за стол и открываю ноутбук. Первое дело список того, что я должна сделать сегодня. Я врач. Я люблю списки. Они дают иллюзию контроля там, где контроля нет. Но успеваю написать только один единственный пункт

1. Принять решение, что мне делать дальше…

Я смотрю на этот пункт и усмехаюсь. Пять лет назад я бы написала: «1. Поговорить с Денисом. Выслушать, понять, простить». Сейчас я знаю, что прощение - это не лечение. Это паллиатив. Он облегчает симптомы, но не убирает опухоль.

В зал заходит Вадим. Он в небрежно расстёгнутой рубашке, с кружкой кофе и вечным своим скептическим прищуром.

— Ты рано, — говорит он, садясь без разрешения напротив. — Я думал, после вчерашнего все будут дрыхнуть до обеда.

— Я всегда рано, Вадим. Ты должен был заметить это за пять лет работы.

Он пожимает плечами, но что-то в его глазах меняется. Вадим всегда видел чуть больше, чем я хотела показывать. Может, поэтому я держала его на должности заместителя, но никогда ближе, чем на расстоянии вытянутой руки.

— Ир, — тихо говорит он, и это «Ир» звучит почти по-человечески. — Ты выглядишь так, будто у тебя пациент умер.