Событие само по себе нешуточное. До сей поры спектакли в Зеленом луге ставились исключительно силами любительских трупп, а качество их, скажем так, варьировалось. Причем варьировалось чаще всего от «ужасного» до «абсолютно кошмарного, оставляющего душевные шрамы на всю жизнь». Конечно же, доверия незнакомые артисты также не вызывали, но все равно вероятность увидеть нечто стоящее возрастала – даже при повальном увлечении петербуржцев театрами за качеством в столице следили, и совсем уж бездарей не держали даже откровенно экспериментальные кабаре, ютившиеся по подвальчикам.

Ираида Дмитриевна, мать Лидии, была, однако, непреклонна. Она уступала капризам дочери весь остаток мая и большую часть июня, но в конце концов ее терпение лопнуло. Шевалдина-старшая взяла два билета на поезд до Сестрорецка и никаких отказов не принимала. Василию Оттовичу даже не удалось их проводить. Ираида Дмитриевна соблюдала общественные приличия и вела себя цивилизованно, но при этом ясно давала понять, что не одобряет взаимной симпатии между Фальком и Лидией. Унаследовав от мужа-генерала значительное состояние, она планировала найти дочери куда более выгодную партию, чем обычный врач. Пусть даже вполне успешный, статный, с безупречной репутацией, солидной практикой и семейной аптекой на Васильевском острове. А потому Василию Оттовичу оставалось лишь грустно смотреть вслед удаляющемуся поезду с деревянного дебаркадера станции, место на котором он занял загодя и укрылся от зоркого ока Ираиды Дмитриевны за газетой.

Отъезд Лидии Фалька расстроил. Еще больше доктора расстроило то, что появление в его жизни сей взбалмошной и энергичной особы лишило его привычных удовольствий. Казалось бы, самое время наслаждаться интеллигентной леностью! Пациенты с мелкими болячками не бегают (ибо выходить под такие ливни желающих нет), тяжких ни у кого, по счастью, не открылось. Можно спать, читать, варить кофе, курить сигары и смаковать хороший коньяк – наилюбимейшие занятия Василия Оттовича. До сего лета. Привычные ритуалы как-то враз перестали приносить удовольствие. Спал он плохо, по утрам вставал неохотно, кофе варил из рук вон плохо, сигары вызывали кашель, книги – скуку, и даже коньяк – вот уж от кого он ожидал такой подлости в последнюю очередь! – отказывался смаковаться. По-врачебному склонный к самоанализу, Фальк пришел к неутешительному выводу: без Лидии рядом жизнь его утратила изюминку. Вкус. Цвет. Аромат. Ему даже стало несколько обидно – обычно по прелестям холостяцкой жизни начинают скучать, лишившись их после женитьбы. А вот ему никто не мешает, но радости от этого никакой…

– Чаю? – заботливо каркнула выглянувшая на веранду Клотильда Генриховна. Своей бесшумной походкой и пугающим внешним видом старенькая экономка регулярно доводила до предынфарктного состояния гостей и просто посетителей доктора, однако сам Фальк, привычный к ней с детства, оставался абсолютно невозмутим. Один из его приятелей, профессор истории Петербургского университета, утверждал, что в каком-то средневековом трактате наткнулся на гравюру с четырьмя всадниками апокалипсиса, один из которых был подозрительно похож на Клотильду Генриховну. Но Фальк не придавал этому значения.

– Благодарю, драгоценная. Пожалуй, откажусь, – блеклым голосом откликнулся Василий Оттович.

Экономка оглядела его взглядом, в котором соседствовали беспокойство и недовольство, но промолчала и вновь исчезла в недрах дачи.

Фальк мрачно обозрел окрестности дачи. Прошлая ночь вышла особенно ненастной. Вечером на пару часов вышло солнце, подарив обитателям Зеленого луга красивый закат и пару спокойных часов. Но как только стемнело, непогода вернулась с удвоенной силой. На море бушевал шторм. Ветер завывал так, что не спасали закрытые окна и беруши. Неудивительно, что стихия оставила свои следы в Зеленом луге. Молодое вишневое деревце на участке против дома доктора вырвало с корнями. У соседней дачки, давно не ремонтировавшейся, снесло часть черепицы с крыши и, кажется, выбило одно из окон. Словом – окружающая депрессия удивительным образом гармонировала с депрессией внутренней.

А вот кого душевные терзания, кажется, не беспокоили, так это председателя общества благоустройства Кунина. Зато сам Евлампий Аристархович регулярно беспокоил обитателей Зеленого луга своей кипучей деятельностью, которая, безусловно, шла на пользу дачной местности, но в процессе доставляла множество неудобств. Поэтому, завидев его на дорожке, ведущей от моря к Вокзальной улице, Василий Оттович пожалел, что прятаться внутри уже поздно – Кунин явно его уже заметил и взял курс к крыльцу докторской дачи.

Свой извечный белый курортный френч Евлампий Аристархович сменил на более сообразный погоде макинтош и резиновые сапоги. Даже побиваемый дождем и увязающий в грязи чуть ли не по колено, он умудрялся сохранять бьющую через край энергию (жизнерадостностью Фальк эту черту Кунина называть бы не стал). Евлампий Аристархович относился к тем людям, которые громко делают все – ходят, говорят, шмыгают носом, прочищают горло, едят. Да даже дышат, в конце концов! И его явление Фалька в это утро совсем не радовало.