Конечно, я все уже знал о Ланоре Гален. Тысячи глянцевых журналов до тошноты каталогизировали ее странную неочевидную красу, ее приступы меланхолии и навязчивые скитания по столицам мира. Ее недолгая карьера киноактрисы рано пошатнулась — не столько из-за ее скромных, но всегда интересных талантов, сколько из-за простой неспособности к физическому проявлению. По жуткой иронии судьбы, после того как крупная автомобильная авария серьезно повредила ее лицо, она добилась необычайного успеха. Этот странно искаженный профиль и нервный взгляд заполняли кинотеатры от Парижа до Пернамбуку. Не в силах вынести свой образ, дань уважения маститым пластическим хирургам, Ланора внезапно бросила карьеру и стала ведущей меценаткой изящных искусств. Подобно Гарбо в 40-х и 50-х годах, она неуловимо порхала по колонкам светской хроники и ярким страницам в бесконечном бегстве от самой себя.

Ее лицо было ключом к разгадке. Когда она сняла солнцезащитные очки, я увидел странную тень, упавшую на нее — да так и застывшую на гладкой белой коже. В ее сланцево-голубых глазах мерцал мертвый блеск, у рта залегла тревожная складка. В общем, у меня было смутное впечатление чего-то нездорового — как от человека с тайным пороком.

Неверс включал скульптуры направо и налево, как сумасшедший фокусник, и шум от их сенсорных клеток стоял такой, что и Вавилон бы возрыдал. Некоторые статуи реагировали на загадочное присутствие Ланоры, другие — на Неверса и секретаршу Шарко.

Ланора медленно покачала головой, сжав губы. Шум раздражал ее.

— Мистер Неверс, — сказала она своим слегка хриплым голосом. — Все это очень умно, но голова от ваших выдумок страшно болит. Хочется чего-то не столь громкого, более, скажем так, личного.

— Конечно, мисс Гален, — поспешно согласился Неверс, затравленно озираясь. Он слишком хорошо знал, что звуковая скульптура сейчас приближалась к апогею своей абстрактной фазы; скоро звук сольется в одну нестерпимую для уха ноту о дюжине тонов. Ясное дело, ничто в галерее ее не устроило — ни моцартовское рондо, ни квартеты Веберна, и я догадался, что она, устав от того, что приобрела раньше, решила закинуть удочку в более дешевые галереи по типу той, что была в нашем популярном туристическом местечке — в Алых Песках.

Смерив задумчивым взглядом мою «Нулевую Орбиту», задвинутую на задворки галереи, за стол Неверса, Ланора, наверное, и не подозревала, что я прячусь внутри. Внезапно осознав, что возможность продать статую проклюнулась самым чудесным образом, я скорчился в рабочем отсеке — и тяжело задышал, активируя сенсорные контуры.

Статуя мигом ожила. Около двенадцати футов высотой, она имела вид огромного металлического тотема, увенчанного двумя геральдическими крыльями. Микрофоны на концах крыльев были достаточно мощными, чтобы улавливать дыхательные шумы на расстоянии двадцати футов. В фокусе были сразу четыре человека, и статуя стала испускать серию низких ритмичных импульсов.

Увидев, что статуя отвечает ей, Ланора с интересом подошла. Неверс испуганно попятился, забрав с собой Мими Шарко, оставив нас с Ланорой вдвоем, разделенных тонкой металлической оболочкой и тремя футами вибрирующего воздуха. Нащупывая какой-то способ расширить резонанс, я ослабил контроль над роликами, поднимавшими громкость. Нейрофоника никогда не была моей сильной стороной — я считаю себя, в старомодном смысле, скульптором, а не электриком, — и статуя была оборудована только для воспроизведения простой последовательности аккордовых вариаций звукового профиля в фокусе.

Зная, что Ланора скоро поймет, что репертуар статуи слишком ограничен для нее, я взял ручной микрофон, используемый для проверки цепей, и под влиянием момента начал напевать припев из «Креольского любовного призыва». Переинтерпретированные звуковыми ядрами, а затем переданные через громкоговорители, убаюкивающие переливы мотивчика оказались приятно успокаивающими, электронные сверхтоны маскировали мой голос и усиливали эмоциональный отклик. Я даже загордился — все-таки моя статуя была оценена в пять тысяч долларов, и даже вычет девяностопроцентной комиссии Неверса оставлял мне немного деньжат на проезд домой.

Подойдя к статуе, Ланора слушала ее неподвижно, широко раскрыв глаза от изумления, вероятно полагая, что она отражает, как зеркало, ее субъективные впечатления о себе. Мой же ускоряющийся пульс вздымал темп на недостижимые величины, и я повторял припев раз за разом, меняя подъем басов для имитации кульминации.

Вдруг сквозь люк я увидел черные лакированные туфли Неверса. Сделав вид, что протягивает руку к пульту управления, он резко постучал по статуе — я и замолк.

— Не надо, пожалуйста! — вскрикнула Ланора, когда звуки стихли. Она неуверенно огляделась. Мими Шарко подошла поближе со странно настороженным выражением лица.

Неверс колебался.

— Конечно, мисс Гален. Эта штука все еще требует настройки, и вам лучше…

— Я возьму ее, — отрезала Ланора. Нацепив темные очки, она повернулась и поспешила прочь из галереи, пряча лицо.

Неверс смотрел ей вслед.

— Бога ради, что случилось? С мисс Гален все в порядке?