Другими словами, любишь кататься, люби и саночки возить. Зоя снова тяжело вздохнула. В ее случае саночками была научная работа. Лучше сутки у операционного стола, чем час за книгами и журналами, но без этого часа в операционную не попадешь. Будешь до пенсии панариции вскрывать в районной поликлинике.

Бахтияров говорил, что она способная девочка и рано или поздно почувствует вкус к научной работе. Зоя пока не дождалась этого светлого момента и насчет способной девочки не сильно обольщалась. У ее папы другой девочки родиться просто не могло.

Она понимала, что Бахтияров прав, и честно собиралась взяться за ум, но всякий раз находился железный довод вместо библиотеки отправиться в клинику. То дежурит доктор, который дает студентам оперировать, то в бригаде рук не хватает, то очередной праздник, а значит, большое поступление пациентов.

Предлог бы и сегодня нашелся, но Зоя почему-то не стала его искать.

Позже она не могла вспомнить, что заставило ее именно в это воскресенье повернуть на стезю науки и отправиться в настоящую цитадель знаний, библиотеку имени Салтыкова-Щедрина, величественное здание на Невском. Срок сдачи реферата еще не сильно поджимал, а просто ей захотелось испытать себя в роли настоящего ученого. Или она вспомнила, что читательский билет в эту библиотеку ей сделали по страшному блату, и не пользоваться им глупо.

Так или иначе, а Зоя отправилась в метро. Ей нравилось смотреть на свое слегка размытое отражение в окне вагона. Так можно было представить, что глаза побольше, носик поаккуратнее и волосы лежат не жесткой щеткой, а изящными золотистыми локонами.

Увы, она не была красавицей, причем не в том смысле, как Скарлетт о'Хара.

Невзрачная, угловатая, маленького росточка, Зоя с детства знала про свою внешность. Никто не восхищался ею и даже превращения из гадкого утенка не обещал. Она и не ждала, принимала себя как есть. «Не родись красивой, красота увянет, а родись счастливой, счастье не обманет», – говорила бабушка, и Зоя верила в свое счастье.

Как в былые времена дворяне при рождении записывали детей в гвардию, так Зое было приготовлено местечко на филфаке, она честно учила английский, приобщалась к мировой литературе. Во всех романах герои добивались любви красавиц, а дурнушкам отводилась весьма скромная роль. В идеале они должны были посвящать себя бескорыстному служению красивым людям, в крайнем случае выходить за таких же второстепенных персонажей, как сами, а если имели наглость притязать на личное счастье, то авторы наделяли их всяческими пороками. Это было зло, несправедливо, но в общем похоже на правду. Зоя не пользовалась успехом у молодых людей. Не то что на свидание сходить, даже ни одного «медляка» не удалось ей станцевать на дискотеке.

Грустно это, конечно, было, но, с другой стороны, смотреть на мучения подружки Лизы, когда парень «не звонит», было еще грустнее. Так себя изводить, неужели оно того стоит? Когда парень наконец «звонил» и Лиза возвращалась к жизни, она доставала свою косметичку размером с чемодан и наводила на Зою красоту.

Красота не наводилась. Когда Лиза отходила от Зои, как Рембрандт от готового полотна, и подавала зеркало, там отражалась та же простецкая физиономия, только в пятнах краски.

Чтобы не обижать подругу, Зоя закатывала глаза как бы в немом восторге и до вечера ходила накрашенной, что не производило на молодых людей ни малейшего впечатления.

Смывалась красота трудно, оставляя черные потеки, и терпеть муки макияжа ради мук неразделенной любви было, на взгляд Зои, совершенно лишено логики и смысла.

Она не верила в любовь без взаимности, в любовь с первого взгляда тоже не верила, да и вообще мама говорила, что нельзя понять, что это такое, пока не проживешь с человеком двадцать лет. Зоя была с ней, пожалуй, согласна. Сходить с ума по человеку, которого даже толком и не знаешь и с которым ничего не связывает, похоже на психическое расстройство, и то, что оно широко распространено, не возводит его в ранг нормы.