Воздух у артефактора пахнет странно. Это смесь раскаленного металла, перегоревшего масла, серы, можжевелового дыма и еще чего-то горьковато-сладкого, для чего у меня нет точного слова. Когда я была маленькой, думала, что так пахнет волшебство. Потом, в академии, мне объяснили, что это запах остаточной магической эманации, которая оседает на стенах и предметах за годы работы.

Все равно для меня это пахло волшебством.

Я закрыла за собой дверь и щелкнула выключателем у косяка. Под потолком зажглись три осветительные сферы, забранные в медные колпаки. Папины. Простые, надежные, без всяких финтифлюшек, на сорок лет работы каждая. Папа любил вещи, которые служат дольше своего хозяина.

Мастерская была меньше, чем я ее помнила.

Когда я переехала к Авинталям и обустроила лабораторию в задней половине дома, у меня была просторная комната с двумя окнами в сад, с длинным верстаком, с собственной формовочной печью. У папы все умещалось в каморке три на четыре шага, и при этом тут всегда находилось ровно то, что было нужно.

У дальней стены стоял рабочий стол, потертый по краю, с прижогами от паяльной лампы, с врезанной в столешницу медной заземляющей пластиной, на которой папа разряжал готовые узлы. Над столом висела доска с инструментами: тонкие штихели, кисточки разной толщины, набор шил, лупа на гибком держателе, две пары пинцетов.

Слева к стене жался шкаф с прозрачными дверцами. За стеклом ровными рядами стояли склянки с порошками, флаконы с настоями, пузырьки с темной запечатанной жидкостью, мешочки с травами, перевязанные суровой ниткой. На каждой банке аккуратной папиной рукой было выведено название и дата сбора.

Я остановилась перед шкафом и смотрела на эти ярлычки.

Папа писал чернилами с легкой коричневинкой, неровно нажимая на «к», она у него всегда выходила с приподнятым хвостиком. Я узнала эту букву так, будто увидела родинку у себя на запястье. Через год после его смерти я открывала склянку с серебряной пылью, и у меня всякий раз подламывались ноги, потому что на крышечке стояло его «к».

Я мотнула головой.

Не сейчас. Сейчас это не имеет смысла, ведь отец жив, а значит, я смогу многое исправить.

Положила на стол листок бумаги, который захватила из библиотеки, обмакнула перо в чернильницу и медленно, аккуратно начала записывать.

Схему экранирующего узла я помнила наизусть, собирала его на собственной шее каждый день почти десять лет. Могла бы вырезать контур с завязанными глазами. Но руки все еще подрагивали от событий этого вечера, и я знала: если ошибусь хоть на миллиметр, глушилка не сработает. Поэтому я писала.

«Основа — медь. Проводник — пыль серебра. Источник питания — корень мандрагоры, толченый, на кончике ножа. Изолятор — смола северной ели. Гаситель эманации — стружка железа со старой подковы, не более десяти крупинок. Стабилизатор поля — слеза василиска, одна капля».

На последнем слове я остановилась.

Слезы василиска у папы не было. Это вещество держали только в трех лавках на всю столицу, оно было дорогое, и в обычной артефакторской не требовалось. У меня оно завелось году на третьем, когда я начала делать сложные иллюзорные плетения для богатых дам.

Я постучала пером по краю чернильницы.

Без стабилизатора получится. Уже делала, в первые месяцы после появления метки, когда у меня тоже не было василисковой слезы. Просто экранирующее поле чуть «дышит». Артефакт накладывается на метку, гасит ее ровно, но если со мной происходит что-то резкое, какой-нибудь эмоциональный всплеск, или, скажем, ударюсь обо что-нибудь, контур может на короткое мгновение просесть. Метка проступит на полминуты, потом снова уйдет.

В обычной жизни такое незаметно. В обычной жизни рядом нет дракона, который ловит эманацию чутьем не хуже гончей.

Я задумалась.

С другой стороны, до завтрашнего вечера я с графом Сайсом точно нигде не пересекусь. У меня академия, лекции, потом обязательно загляну в лавку Меерсона, у того точно есть василисковая слеза, я покупала там на пятом курсе. Один день я как-нибудь продержусь без стабилизатора. К тому же я планирую вообще ни с кем не сталкиваться эмоционально.

Решено.

Я отложила перо и принялась за дело.

Выдвинула ящик с заготовками. Нашла тонкую медную пластину, отрезала ножницами по металлу кружок размером с мелкую монету. Медь — лучший материал для отвода лишней энергии. Зажала заготовку в крошечные настольные тиски.

Сняла с доски самый тонкий штихель. Металл привычно лег в руку, и я быстрыми, заученными движениями начала вырезать на меди спираль Сокрытия. Стружка ложилась ровно. Закончив, я достала из шкафа папину склянку с серебряной пылью и аккуратно втерла ее в прорезанные бороздки, создавая проводящий контур.

Теперь заливка.

Взяла маленький фарфоровый тигель, положила туда катышек еловой смолы размером с горошину, поставила на спиртовку у окна и зажгла фитиль. Смола начала размягчаться, по краям пошел тонкий дымок.