— Он отцу Епиходова обязан, а не Епиходову, — ответил Олег. — Старик в свое время его буквально из петли вытащил, когда у Мельника сына сбили на пешеходном переходе. Ну и потом с карьерой помог.

— А что с Епиходовым? Почему он так сильно облажался? Вроде нормальный был хирург…

— Да кто его знает. — Голос Олега понизился. — Ходят слухи, что он серьезно увлекся картами. Просаживал все, что зарабатывал. Начал выпивать, потом пошли ошибки… Ты заметила, как он изменился после смерти той девочки?

— Ужасная история. Бедный ребенок…

Их голоса стали удаляться, и я уже не мог разобрать продолжения разговора. Зато теперь хоть что-то начало проясняться.

Итак, Епиходов-старший, отец этого тела, похоже, когда-то спас Мельника или его сына. Сам же младший Епиходов увлекся азартными играми и спортивными ставками, начал пить, и все покатилось под откос. Три смерти за месяц, одна из них — ребенок. Неудивительно, что в больнице на меня смотрят как на прокаженного.

Я потер виски. Голова слегка побаливала от информационной перегрузки и никотинового голодания. Нужно было как-то восстановить репутацию этого тела, расплатиться с долгами и разобраться, что вообще со мной произошло. А еще не умереть в ближайшие дни от проблем с сердечно-сосудистой системой.

И где-то хоть чем-то пообедать.

К концу дня я осмотрел еще шестерых пациентов. Система спонтанно активировалась еще дважды — у пожилой женщины с подозрением на инсульт и молодого спортсмена с травмой колена. В обоих случаях она дала точные диагнозы, которые я затем подтвердил традиционными методами. Казалось, Система не просто сканировала пациентов, но и давала приоритет жизнеугрожающим состояниям — панкреонекроз и инсульт были потенциально смертельными.

Домой вернулся, когда на улице стемнело.

Есть хотелось просто невыносимо. А еще больше — выпить. И закурить.

Меня аж трясло от усталости и голода. Пообедать в больнице не получилось. Наплыв пациентов плюс отсутствие денег. А выпрашивать и занимать я постеснялся. Да и неуместно это.

Соседи опять врубили музыку. Я скрипнул зубами: за день так вымотался, что хотелось тишины. И тут еще и в дверь позвонили.

Недоумевая, кто это может быть, неужто опять от Михалыча, я вышел в прихожую и осторожно спросил, сдерживая досаду:

— Кто там?

— Соседка! — рявкнул баском знакомый голос.

Явно женский.

Ну ладно, я открыл дверь.

За порогом стояла та самая бабища с надутыми губами и наращенными ресницами. НедоРосомаха. Только в этот раз она была уже в ярко-леопардовых лосинах, которые облегали ее бока так, что она стала похожа на сардельку из категории «телячьи с сыром». Рядом с ней стоял тощий лопоухий пацан лет шести.

— Вот, — со сдерживаемой гордостью сказала она, — это Степка.

— А я — Сергей Николаевич, — представился я и протянул руку пацану.

Тот вспыхнул, отчего оттопыренные уши стали ярко-розового цвета, и торопливо спрятал руку за спину.

— Он у меня типа стеснительный, — прогудела тетка. — Весь в отца. Тот как исчез семь лет назад, так до сих пор и стесняется домой обратно вернуться. Ка-азел!

Соседка хихикнула над собственной шуткой.

Я вежливо улыбнулся и выжидательно посмотрел.

— Я это… — замялась тетка, поняв мой сигнал правильно. — Мне Алла Викторовна сказала с тобой типа посоветоваться.

— О чем?

— Да вот, — она с горестным вздохом кивнула на Степку, — ногти грызет. Горюшко мое… Учителя ругаются. И перед людьми стыдно. Может, больной он какой-то? Посмотри, а?

— Дети в этом возрасте часто грызут ногти, — осторожно сказал я, помня, что эдакая яжемать может даже покалечить за недостаточно внимательное отношение к родному чадушку. А у этой такие ногти, что если она решит воткнуть их мне в глаз, то легко достанет до самого мозжечка.

Кстати, видимо, в этой семье к ногтям особое отношение в обоих поколениях. Не удивлюсь, если отец Степки сбежал из-за ее когтей. Понятно, страсть и все такое, но когда тебе каждую ночь полосуют спину на кровавые ленты, ну ее на фиг.

— Я знаю, — кивнула тетка, пока что не делая попыток вцепиться мне в лицо. — Но он же все время грызет. Я ему говорю, говорю — как об стенку горох. Я уже все испробовала: и горчицей пальцы мазала, и в угол на гречку ставила, и по жопе ремня давала — все равно, гад, грызет! Людей уже стыдно!

Она печально вздохнула.

Лопоухий Степка тоже вздохнул. И тоже печально.

Кажется, весь масштаб трагедии он осознавал, но поделать ничего не мог. Видимо, это было выше его сил.

— Зачем ногти грызешь, Степан? — строго спросил я. — С какой целью?

Степка пожал плечами и еще раз печально вздохнул. В глаза он мне при этом старался не смотреть.

— Помогите, доктор! — повторила тетка, одарив меня умоляющим взглядом.

Ну и как тут не помочь? Я же врач все-таки.

— Ждите! — велел я, оставив изумленную тетку с пацаном на площадке, закрыл дверь и вернулся в комнату. Выдрал из блокнота листочек и набросал пару строчек.