В каждом его откровении была доля правды, но детали постоянно менялись, так что я никогда не был уверен, где правда, а где — нет.

Он был настоящим хамелеоном. Где бы ни оказался, сливался с окружающей средой. Когда я с ним познакомился, у него был явный северный акцент. Он мог одинаково легко говорить как Ян Пейсли и Имонн Макканн.

Надо сказать, это производило впечатление, даже пугало.

Мне довелось однажды слышать, как он подражал Бернадетт Девлин. Это было потрясающе.

Переехав в Голуэй, он сменил акцент за неделю. Никому бы и в голову не пришло, что он когда-нибудь бывал дальше Туама.

Но все это не вызывало у меня никаких подозрений. Мне он казался загадочным и интересным. Потому что я был глух к важным вещам. Потому что я был молод…

          потому что

          потому что

          потому что…

Потому что, скорее всего, раз уж мне не хотелось видеть его темную сторону, я позволил себе не обращать внимания на множество указателей.

С самого начала я понял, что он склонен к насилию. Рассказывая о драках в барах, где он избивал своих противников до полусмерти, он обычно добавлял:

— Знаешь что, Джек?

— Что?

— Я сейчас об этом жалею.

— Ну, бывает, что нельзя сдержаться.

— Твою мать, я не про то. Я жалею, что не прикончил этих ублюдков.

Я отделывался смешком.

Увольнительные мне давали как попало. Когда случались «беспорядки», приходилось работать по двое суток без отдыха. Но когда бы меня ни отпускали в увольнительную, Саттон уходил с работы и мы отправлялись в загул.

Помню, как однажды, в вечер субботы и утро воскресенья, мы пили долго и много в забегаловке на Лоуер Фоллз. Тяжелая атмосфера опасности только подгоняла нас.

Клянусь, можно было ощутить вкус пороха в пиве.

Саттон сиял:

— Парень, вот это то, что надо, лучшее, чего можно достичь.

На память о том запое у меня до сих пор сохранилась арфа высотой в два фута, сделанная вручную заключенными тюрьмы Лонг-Кеш. Наверное, я слушал «Люди за колючей проволокой» раз сто.

Запивая пиво золотистым виски, Саттон приблизил свое лицо, по которому градом катился пот, ко мне и сказал:

— Это ведь то, что надо, правда, Джек?

— Да, все очень здорово.

— Знаешь, чем надо бы закончить?

— Ну скажи.

— Убить какого-нибудь ублюдка.

— Что?!

— Ну да… или шлюху.

— Что?

Он отодвинулся, ущипнул меня за плечо и сказал:

— Шучу… выкинь из головы, Джек.

~ ~ ~

Такое случалось несколько раз в год. И каждый раз я выбрасывал все из головы вместе с пустыми бутылками и монументальным похмельем.

Иногда у меня появлялось тревожное ощущение, что он меня ненавидит. Никогда не мог точно понять почему и старался избавиться от этого ощущения как от пьяного бреда.

Однажды вечером я ждал его в пивной «Ньюри». Обычно у меня в кармане лежала книга — я ее читал, как только подворачивался удобный момент. Я так погрузился в чтение, что вздрогнул, услышав:

— Бог мой, Тейлор, ты опять с книгой.

Я хотел было спрятать книжку, но он выхватил ее у меня из рук и прочитал:

— «Гончая небес». Фрэнсис Томпсон, да?

— Ты ее читал?

Он откинул голову и процитировал:

— «Я бежал от него ночами, я бежал от него днем…»

Я кивнул, и он сказал:

— Он умер от перепоя.

— Что?

— Как умирают все алкоголики — от перепоя.

— Господи!

Когда у меня появлялись сомнения, я их отбрасывал. Твердил себе: «Он мой друг. И не бывает идеальных людей».

Библиотека в «Баллинсло» была закрыта. На реконструкцию. Пришлось заняться трудовой терапией.

В остальное время я глотал либриум, старался не встречаться с Биллом и каждый вечер тосковал о снотворном.

Последний мой сон в психушке был таким реальным, что иногда мне кажется, будто все произошло наяву. Саттон говорил:

— Ты читатель… по сути дела эксперт-криминалист.

— Да.

— Читал «Убийца внутри тебя» Джима Томпсона?

— Пропустил.

— Ты пропустил его лучшую книгу.

~ ~ ~

Но есть Бог. И не только в песне Тома Джонса. В день выписки мне вернули одежду, постиранную и выглаженную. И пухлый бумажник. Ни у одного алкаша к концу запоя не остается денег в кармане. Это против закона природы. Когда я уходил из своей квартиры, у меня не могло быть с собой больше тридцати фунтов. Я уставился на бумажник.

Медсестра, неправильно поняв мой взгляд, сказала:

— Все на месте, мистер Тейлор. Мы не воруем у наших пациентов. Четыреста пятьдесят фунтов. Пересчитайте, если хотите. — И рассерженно хлопнула дверью.

Я попрощался с доктором Ли и спросил его:

— Я могу сделать взнос?

— Не пейте.

— Я имею в виду…

— Я тоже. — Он протянул руку и напомнил: — Существует Общество анонимных алкоголиков.

— Знаю.

— И торпеды.

— Тоже знаю.