— Я все расскажу. Только давай сначала снимем печать.

Он вытащил прут из огня. Наконечник раскалился докрасна, от него исходил волнами жар. Он протянул его мне. По моему телу пробежала волна тока, в голове стало глухо, словно кто-то выключил звук. Дальнейшее я делала не по своей воле. Рука сама потянулась и взяла прут. Мною управляла какая-то посторонняя сила, древний инстинкт, который я в себе не подозревала. Я по своей воле никогда.... Никогда бы не смогла приложить раскаленное железо к спине другого человека.

Он повернулся ко мне спиной, указав на шрам.

— Делай. Быстро.

Я зажмурилась и с силой прижала раскаленный знак к его коже. Раздался шипящий звук, и запах паленого дерева заставил меня содрогнуться. Он зашипел сквозь стиснутые зубы, его тело напряглось от боли, но он не отпрянул.

— Я... я не хотела! Боже! Я тебе... — я отшатнулась, выпуская прут, чувствуя, как меня сейчас вырвет.

— Тихо, тихо! — он обернулся, его лицо было бледным, но он улыбался сквозь боль. Мужчина приобнял меня одной рукой, погладил по волосам. — Снимать ее больно, она не прожигает плоть. Больно только, если в тебе эта дрянь долго. Не переживай. Там даже крови нет.

Я вырвалась из его объятий и посмотрела на спину. Он был прав. Черный, грязный след от шрама исчез. Осталась лишь чистая, бледная кожа. Не было ни ожога, ни крови. В голове не укладывалось, как такое вообще возможно? Пруд был раскалённым докрасна… Но не оставил и следа, даже шрам и тот исчез.

Мы простояли так какое-то время, а я все не могла поверить своим глазам. Я точно видела, как дымилась под моими пальцами его спина, слышала его сдавленный стон, но не было и намека на физическое повреждение.

Он повернулся ко мне, его взгляд был твердым.

— Снимай кофту. Сейчас будем снимать ее с тебя.

Я отступила на шаг, охваченная новой волной страха.

— Может... может, не надо?

Он покачал головой.

— Надо. Это важно. Я один не справлюсь без тебя.

Я посмотрела в его глаза. Настойчивые, полные какой-то безумной надежды. И решилась. Если он прав, то это может быть единственным шансом.

— Я... я беременна, — выдавила я, опустив глаза и сжимая край свитера. — Это навредит ребенку?

Он сжал челюсти. Его взгляд стал пронзительным, он будто пытался заглянуть мне в душу.

— Ребенок от человека?

Я покачала головой, не в силах поднять на него взгляд.

— Нет. Он от оборотня.

Мой вновь обретенный брат тяжело выдохнул.

— Тогда тебе лучше сделать это сейчас. В пепле, который эти ублюдки затолкали нам в раны, был аконит. Твой ребенок может пострадать, если мы не уберем эту гадость.

От этих слов мне стало по-настоящему страшно. Аконит. Яд для оборотней. И он был внутри меня, в моей крови, в крови моего ребенка. Решение было принято.

Дрожащими руками я повернулась к нему спиной, стянула кофту и убрала волосы с шеи и спины. Я зажмурилась, готовясь к агонии.

— Готово, — прошептала я.

Боль была мгновенной и всепоглощающей. Это было ощущение, будто мне на живую плоть вылили раскаленный металл. Белая, ослепляющая вспышка в мозгу. Я чуть не заорала, мое тело выгнулось, и я почувствовала, как теряю равновесие, ноги подкосились. Но боль так же внезапно прекратилась, сменившись странным, пронизывающим холодом. Я почувствовала, как он перехватывает меня за талию, не давая упасть.

Помогая мне надеть кофту обратно, он усадил меня на пол и снова прижал к себе. В моей голове стоял оглушительный шум, как от водопада. А потом... потом будто прорвало плотину.

Картины, звуки, запахи, эмоции — все нахлынуло разом, сокрушительной лавиной. Я вспомнила. Все.

Я вспомнила маму — ее нежные руки и теплую улыбку. Вспомнила папу — его строгие глаза, но всегда добрые, когда он смотрел на нас. Вспомнила своего старшего брата-бездельника и сорванца, который вечно попадал в истории. Вспомнила, как в детстве не могла выговорить его имя «Агастус» и дразнила его «Агат», потому что он вел себя как настоящий гад. Я вспомнила, кем была наша семья. Громовы. Дети верховного судьи Мирослава Громова. В нас текла кровь самых сильных арбитров, и в нас же дремал могучий, страшный дар — дар Судить. Нас с детства готовили к этой ответственности, вдалбливая знания и законы.

И я вспомнила ту ночь. Ночь, когда я потеряла все. Крики. Выстрелы. Плач. Я видела, как падал мой отец, как маму столкнули с лестницы и она больше не встала. Я помнила, как меня саму, маленькую и перепуганную, затащили в этот дом когда я пыталась сбежать. В этот подвал. Меня приковали к стене и неделю пытались заставить снять печать с их лидера — моего дяди, Игната Громова. Они обещали, что если я сниму печать безмолвия, которую отец наложил на него, то меня отпустят к маме и папе и накормят. Они не знали, что я видела, как они их убивали.