Мало-помалу он смог оценить получаемое знание под влиянием (как он теперь понял) своего участия не только в настоящем, но и в прошлом дерева. С человеческой точки зрения вся жизнь дерева казалась совершенно новой; но на древесном уровне она была знакома и понятна ему благодаря нынешнему приобщению к прошлому дерева. Так, множество мягких напряжений, периодически возникающих, немедленно опозналось как трепетание тонких веточек и листвы. Возникли тепло и свет. Да, он чётко осознавал свет — как разлитое сияние, не дающее никакой пространственной формы, кроме смутного восприятия общего направления, откуда солнечный свет падал на листья.

Сосредоточивая человеческое внимание на той или иной черте древесного опыта, он смог различить сильные и слабые напряжения и покачивания верхних ветвей, внутренние сжатия монументального ствола. С одной стороны земного основания он чувствовал необычное лёгкое давление на погружённые корни. Человеческий интеллект подсказал, что это вес его распростёртого человеческого тела. Затем внимание привлекло раздражающий зуд на одной из веток. Вероятно, некие древесные паразиты или иная нечисть орудовали под корой. По-человечески очень хотелось почесать зудящее место, но это, конечно, оказалось невозможно. Там и сям на ветвях ощущались подобные раздражения. Одно из них быстро прекратилось благодаря какому-то грубому, но желанному воздействию извне. Возможно, паразитов пожрал дятел.

Через некоторое время волнение листьев усилилось, тепло внезапно исчезло, и свет сильно уменьшился. По-человечески он сделал вывод, что поднялся ветер и солнце закрылось облаками. Затем несколько случайных холодных ударов по листьям с наветренной стороны подсказали, что начинается дождь. Вскоре все его листья принимали ливень подобных маленьких ударов, и бодрящая прохлада распространялась по всей поверхности.

По-человечески он решил, что лучше встать и надеть макинтош; но к удивлению, обнаружил, что забыл, как двигаться. И, что более удивительно, ему было всё равно. Он смутно чувствовал крупные капли, падающие на лицо, но всё труднее становилось обращать внимание на уже столь далёкое человеческое существование. Вскоре он полностью оставил его, ибо всецело отдался переживаниям дерева. Ветер усилился до штормового, и большие ветви яростно раскачивались. Даже могучий ствол испытывал напряжение. И в удерживающих корнях чувствовалось значительное натяжение. Он заметил неразбериху новых ощущений во всех ветвях — постоянную дрожь в листьях и веточках, человеческий разум приписал её вибрациям, вызванным ударами дождя и ветра. Выходило, что странным древесным образом он слышал рёв бури. Тем временем листья и веточки и даже небольшая ветка оторвались от него, вызвав колющее раздражение, там и сям переходящее в лёгкую боль. Довольно большая ветвь сломалась под напряжением и рухнула на землю. Острая боль отозвалась во всех членах, а корнями он почувствовал глухой удар упавшей ветви о верхний слой почвы.

Проливной дождь барабанил по листьям. С большим усилием он перевёл внимание на распростёртое человеческое тело у подножия дерева и отметил, что одежда промокла насквозь, а по груди и животу струится вода. Но всё казалось неважным. Гораздо важнее исследовать новую жизнь в качестве дерева. В любом случае, он ничего не мог поделать с бедным старым человеческим телом, ибо забыл, как двигать его конечностями.

Буря, должно быть, продолжалась всю ночь, ибо через некоторое время он заметил, что разлитый свет, омывавший листья, полностью исчез. Вместо этого листва кроны подвергалась непрерывной холодной бомбардировке дождевыми каплями. И вот наконец вода проникла сквозь верхний слой почвы к верхним корешкам. Постепенно просачивалась всё глубже и глубже, пока все корни не стали жадно, смеясь (так он про себя сформулировал) пить и пожирать. Странно, какое ошеломляющее богатство предоставляло новое переживание его человеческой ментальности! Он упивался разнообразным пиршеством; пробуя и смакуя каждый кусочек. Земля в одних местах казалась сладкой, в других — кислой, солёной или горькой; в иных он наслаждался сложным сочетанием знакомых вкусов вместе со странными вкусовыми ощущениями, не имевшими названия. Вся почва искрилась ошеломляющим богатством новых вкусов и запахов. На одном небольшом участке, где (как он предположил) некий зверь оставил свой помёт, он отметил необычайно сочное местечко, наполнившее корешки лихорадочной жизненной силой.

Прежде чем буря утихла, слабый свет снова омыл озябшие листья. Гораздо позже свет запылал, и вернулось тепло. Пробуждённые насыщенным соком, листья пожирали солнечный свет. Опыт, совершенно чуждый человеческому сознанию, хотя знакомый через участие в прошлом дерева. Невозможно найти слова для описания нового экстаза. Ближе всего (сказал он себе) жгучее, огненное ощущение крепкого, выдержанного вина. Но ещё и нечто сродни религиозному чувству, — пылкость, менее очевидная при контакте человеческого нёба с алкоголем; глубина «встречи» и удовлетворения, неизвестная ни в каком человеческом опыте, кроме высочайших проявлений личной любви и, возможно (как он предполагал), мистического экстаза.